Отметим, что многолетнее «проповедование» Ерофеевым «христианских принципов» было отнюдь не бесплодным. В частности, его владимирский друг Борис Сорокин в итоге стал диаконом православной церкви. Не без помощи Ерофеева к вере пришел и Игорь Авдиев, который впоследствии вспоминал: Венедикт «в первую буквально нашу встречу подарил мне маленькое Евангелие от Иоанна. Кстати, лондонское издание. Он всех нас преобразил как бы, дал нам закваску Евангелия»[892]. Особенно же выразительным кажется нам следующее воспоминание Натальи Беляевой о Ерофееве и его друзьях «владимирцах»: «В конце 1970-х годов Веничка вместе с другими из этой компании был у меня дома на улице Строителей. Там и произошел эпизод, сыгравший добрую и немаловажную роль в моей жизни. Началось с того, что кто-то процитировал фразу из Нагорной проповеди из Евангелия от Матфея. А потом Веничка устроил мне небольшой экзамен. Спрашивает: „Это откуда?“ А я ни бе ни ме. Что-то знакомое, а откуда — не знаю, к своему стыду. Он говорит: „Это Нагорная проповедь. Откуда?“ Я опять не знаю. „Ты что, Евангелие не читала?“ Я говорю: „Читала, но почти не помню“. — „Есть у тебя Евангелие?“ — „Есть“. — „Неси сюда“. Я принесла. Он открыл пятую главу и прочел мне вслух всю Нагорную проповедь. Это я запомнила на всю жизнь. Мало того, что устыдилась своего невежества, но еще и поняла: эту книгу надо читать и знать. Этот эпизод стал одним из приведших меня к христианству толчков. В 1979 году я приняла крещение. Царство небесное Веничке. На Страшном суде буду свидетельствовать о том, что он помог мне прийти ко Христу».
Нужно, впрочем, обратить внимание на то обстоятельство, что и в данном случае, если сопоставить его с другими историями из жизни Ерофеева, на память приходит если не главный герой «Бесов»[893], то центральный персонаж «Преступления и наказания». «Веня ничем не был похож на Раскольникова, как и я — на Сонечку Мармеладову, — рассказывает Ольга Седакова. — Но однажды мы невольно разыграли знаменитую сцену. Веня пришел, как обычно, без предупреждения — в поисках похмелиться. Я в это время читала и была под сильным впечатлением от прочитанного.
— Вень, ты послушай!
— Да читал я это! (речь шла о Ин. 11, 38–46).
— Я тоже читала, но послушай.
Веня выслушал весь рассказ о Лазаре и спрашивает:
— И что, ты в это веришь?
— Конечно.
— Я всегда знал, что ты того (повертев у виска), но не до такой же степени!»
Конец весны, лето и начало осени 1987 года Ерофеев провел в подмосковной деревне Верховье, в доме, который он снимал на пару с коллекционером нонконформистской живописи Александром Кроником. «Мы с Веней, да и с его женой Галей, сразу же почувствовали себя удивительно хорошо и легко друг с другом <…> В будни, когда я должен был уезжать в Москву, Веня хотя и недовольно ворчал, но кормил и выгуливал моего борзого пса Улана», — вспоминает Кроник[894]. 9 октября Ерофеев подарил соседу по деревенскому дому парижское издание «Москвы — Петушков» с такой дарственной надписью: «Александру Кронику в знак признательности за Верховье и за все остальное».
Одним из главных бытовых увлечений Ерофеева по-прежнему оставался телевизор. За новостями Венедикт следил с интересом и участием. «Помню, как 5-го (?) мая 89-го года по телевизору передали, что в районе Уфы сошел с рельсов поезд. Как ему показалось, я выслушала это сообщение с несколько рассеянным видом. Он возмутился: „Ты как будто посторонняя, как будто по ту сторону, а я, как всегда, рыдаю“», — вспоминает Наталья Шмелькова[895]. Отчасти похожей историей делится в мемуарах Марк Гринберг: «Помню, как он во время ирано-иракской войны пересказывал, что Хомейни гонит подростков-смертников (шахидов) с зелеными повязками на лбу на вражеские минные поля. Обычно он не выражал сильных эмоций, но тут как раз выражал».
В январе 1987 года на пленуме ЦК КПСС был объявлен курс на перестройку. Ситуация в стране начала постепенно меняться. «Ерофеев не отходит от телевизора — съезд», — записала в дневнике Шмелькова[896]. «Никаких принципиальных перемен в сторону лучшего он не ожидал, но все происходящее в стране считал важным и исключительно интересным. Однажды сказал: „Меня-то скоро не будет, а ты когда-нибудь испытаешь гордость за то, что жила в это время“», — поясняет она далее[897]. «У меня есть опасение, что что-нибудь произойдет с нашим президентом, — говорил Ерофеев в позднем интервью О. Осетинскому. — <…> Тогда будет очень паскудно. <…> Если даже и президент останется на месте, мы будем хотя бы там, где мы есть. А если с ним что-нибудь случится, тогда уже яма. Даже не яма, а, я бы сказал, еще покруче»[898].
