Весь вечер терпела, а тут взорвалась! Схватила его за уши и закричала прямо в лицо: “Павел, очнись! Мы не в книжке! Мы здесь и сейчас!”. А он: “Отпусти, больно! Мне завтра рано уезжать. Я очень устал и хочу спать”. Повернулась и пошла. Не могу так больше! Он поплелся за мной, как собачка на поводке. Я ему: “Уйди! Оставь меня! Видеть тебя не могу!”. А он все равно идет. Так и дошли до самой Никитинской. Вдруг стала противна самой себе. Как же я могу его завтра вот так отпустить? А если с ним что-то случится? Подбежала, обняла.
Когда расставались, вдруг спросил: “Дождешься?”. Почему он так сказал? Боится, что я брошу его, не дождавшись?
Дождусь. И скажу все, когда вернется.
4 августа 1919 г. Воскресенье.
Сегодня было первое выступление в “Солее”. После кинокартины поднимают экран. Вышла на сцену и сразу поняла, что не то платье. Нужно темное, черное или бордо. На меня сильный свет - совсем ничего не вижу, ослепило - на репетиции этого не было! Вдруг потерялась, не знаю, как двигаться в этом свете, что делать с руками. И прямо чувствую, как от волнения покрываюсь пятнами! Хорошо еще со сцены не свалилась! Надо петь одному какому-нибудь лицу в зале, а тут - черная яма. Сжало горло, стала форсировать связки. Хорошо, что пела только три романса. Четвертый уже не смогла бы. Пока шел номер балалаечника, стала дышать, как учила Корецкая, чтобы успокоились нервы: три коротких, быстрых вдоха и один длинный, глубокий. И все время в голове считать дыхание. Рогачев, добрая душа, поддержал: подошел и шепнул, что пела я замечательно! Потом наш “Влюбленный Дон Жуан”. Уже спокойнее. Торшин сказал: “Смотри на меня. Держись за меня глазами. Все будет хорошо!”. И было. Публика валилась на пол от хохота. Торшин - комический гений!
После снова опускают экран, и приходят другие зрители. Каждый раз полный зал! А мы ждем следующего сеанса и смотрим фильм за экраном, “с изнанки”. Даже титры научилась читать шиворот-навыворот. И каждый раз снимала туфли, мои единственные концертные, на высоком каблуке, чтобы отдыхали ноги. Потом уже все шло хорошо. Устала с непривычки ужасно. Получили деньги, хотели пойти кутить, но сил никаких не было.
Вот заснуть не могу от усталости. Перевозбудилась. Закрою глаза, и снова я на сцене, и кругом аплодисменты. И раскланиваюсь в подушку!
5 августа 1919 г. Понедельник.
Я должна записать весь этот ужас.
Вернулась Тала, остановилась у нас. Смотреть на нее страшно. И еще вши. Мы с мамой отвели ее в пустую Катину комнату, постелили на пол бумаги, принесли таз с горячей водой, вымыли ее, переодели. Всю ее одежду завернули в бумагу с пола - и все сожгли.
Их полевой лазарет попал к махновцам, вернее, банда отступала и вышла как раз на лазарет. Раненых офицеров закалывали штыками. Фельдшера повели на расправу - он просил не трогать жену, так как она в ожидании. Кто-то сказал: “А это мы сейчас посмотрим!” - и распорол ей штыком живот. Потом замучили фельдшера. У Талы был цианистый калий - сестрам милосердия раздали как раз на такой случай. Она носила яд в ладанке на цепочке с крестом. Хотела принять и не смогла. Ее насиловали. Потом пришел их командир и забрал ее к себе. А ночью помог бежать.
Тала рассказывала спокойно, потом вдруг замолчала, будто куда-то провалилась сама в себя. Легли спать вместе под одно одеяло - согревала ей ледяные ноги. Ночью у Талы была истерика.
6 августа 1919 г. Преображение.
Что еще рассказывала Тала:
Сережа Старовский погиб очень глупо и очень страшно - прямо в санитарном поезде. Стоял в дверях теплушки, высунув голову. В это время шли маневры на станции - вагон резко толкнуло, дверь задвинулась, и ему раздавило шею.
Тала принимала участие в операциях “на челюстях” и “на барабанах”, то есть, открывала барабан со стерильным материалом или держала челюсти больного при наркозе. Рассказывала, что держать челюсти при трепанации мучение, особенно если голова лежит на боку - пальцы затекают - и как удержать, когда хирург начинает долбить? А их врач еще кричал на нее, если дрогнет голова или если сестра подаст не тот инструмент! Один раз оперировали несколько дней без передышки, а с нее требовали отчета, сколько человек было перевязано, запомнить их количество было невозможно, тогда Тала поставила одну банку с горохом и одну пустую - с каждым перевязанным перекладывала горошину, а потом все пересчитывала.
Расстреливать пленных красных вызывали по желанию. Кричали: “Желающие на расправу!”. И сначала шли немногие, а потом все больше и больше. Еще живых добивали прикладами. А перед расстрелом еще специально мучили. Заступаться было бессмысленно. Тала попыталась, а один доброволец, уже немолодой, ей сказал: “Это им за мою дочь”.
Уже везде тиф, только не дошел еще до Ростова. Скоро нужно ждать. Вагоны с больными приходилось запирать на ночь: больные в бессознательном состоянии убегали, бродили по станции, кто одетый, кто в одном белье. Помогает только силоварзин, его вливание сразу прекращает болезнь, но при этом уничтожает иммунитет, и можно снова заразиться.
