А тогда, сразу после нашей ростовской бескровной, пришло письмо от Маши из Финляндии — вот вам и бескровная! Бориса арестовали, на всех кораблях начались убийства офицеров — особенно много убитых было на «Андрее Первозванном», на котором он служил. К Маше ворвалась пьяная компания, искали оружие. У нее был револьвер Бориса. Она успела его бросить в помойное ведро. Ничего не нашли, но перебили посуду и прихватили с собой золотые часы и портсигар, что лежали у Бориса на столе. Маша нашла своего мужа в морге вместе с другими офицерами, изуродованного, с выбитыми зубами.
Бедная моя Маша! Бедная Талочка! Бедные все наши девочки! Каждая ведь хлебнула.
И как хорошо, что все ужасы позади. И у тебя горошинка, будет только все самое хорошее и ничего плохого. Все плохое уже было.
Хотела пойти гулять — но погода опять отвратительная. Холодный противный дождь и сильные порывы ветра.
Скверно спала. Голова болит целый день.
И еще переживаю, что вчера накричала на Осю. Он замучил своими заботами. Сказал всего-то: «Осторожно, здесь ступенька!». А я вдруг взорвалась: «Отстань ради всего святого!» — «Бэллочка, милая, не волнуйся, я буду молчать! Я ни слова больше не скажу, только не скачи так по лестнице!»
Весь день было стыдно.
Какой он у нас с тобой чудесный, горошинка! И какая я вдруг становлюсь ни с того ни с сего невыносимая!
Вот устроилась в кровати с кружкой чая и пишу. Буду думать о чем-нибудь приятном. О Тале. Так хочется увидеться с моей Талочкой! Хоть одна родная душа! Утром написала ей длинное письмо и в конце спросила про мужа: любишь? Счастлива?
А теперь думаю сама о себе, а что бы я ей ответила: люблю? Счастлива?
Да. Да.
Началась тридцатая неделя. Устаю ужасно.
Ехала в метро и вдруг взглянула на свои ноги — Боже, чьи это ноги там? Уставшие, некрасивые, отечные. Только теперь поняла, что имел в виду Андерсен своей Русалочкой, сменившей рыбий хвост на женские ноги. Вот и я теперь будто ступаю по ножам и иголкам. Тяжело ходить.
В метро сегодня чуть не стало плохо. Парижское метро просто кошмарное. Белые кафли, как в ванной, и банный воздух. Совершенно нечем дышать. Выскочила на бульвар из распаренного нутра. Холод, ветер. Так и заболеть недолго.
Еле добрела до дома, разделась и легла. Отлежалась и стала рассматривать себя в зеркало.
Как я подурнела! Я так гордилась своей белой кожей! Что с ней происходит? Врач сказал, что это пройдет, что пигментация повышается у всех беременных. К черту всех! И пуп — все портящий пуп! Он почему-то стал высовываться наружу. Как будто мой живот кто-то накачивает, как мяч, через этот торчащий пуп.
Я стесняюсь своих изменений. Раньше всегда чувствовала в себе какую-то кошачью грациозность, а теперь кажется, что уже всю жизнь хожу, как пингвин. Так устала! Иногда кажется, я — неподъемное чудище! Скорей бы уже!
Иосиф, мой хороший, добрый Иосиф! Посадил на колени, прижал мою голову к своему плечу. Говорил, говорил… О моей внутренней красоте и особом свечении изнутри. Не верю, но стало легче.
