После посещения этой мастерской я совсем по-другому стала смотреть на одежду окружающих мне людей. И тем более гадким мне показался поступок сестры, испортившей моё бальное платье. Эта сытая дурочка даже не представляла, сколько человеко-часов тяжёлого труда вложено в одёжку.
Линна показала мне красильный цех: пустующую сейчас избушку на берегу ручья. Он располагался за крепостной стеной и, как только мы вышли к мосту, за нами пристроились двое солдат. Экономка даже не обратила на них внимания. Для неё это было настолько обычным делом, что казалось, она просто не видит охрану. А вот я заметила этот момент и только вздохнула: этот мир каждый раз подчёркивал, насколько беспомощна здесь женщина, и насколько опасна жизнь.
Я уезжала, щедро снабжённая весьма толковыми советами Линны. После осмотра цехов и мастерских я пригласила её попить чаю, и, хотя она активно отнекивалась, заметно было, что это предложение ей льстит. А в процессе разговора я получила не только кучу хороших советов, но и чуть по-другому увидела местный мир. Надо сказать, что новый угол зрения красоты окружающему миру не добавил.
О чём могут болтать две малознакомые женщины, которые чувствуют друг к другу симпатию? Разумеется – о хозяйстве и собственной жизни. Вот как раз собственная жизнь Линны и показала мне общую судьбу женщин этого социума.
***
Родитель Линны, небогатый купец, имел аж трёх дочерей, за что неустанно попрекал свою супругу. Особой любви к девочкам он не испытывал, и каждую из них выдали замуж с минимальным приданым буквально сразу, как только они достигли брачного возраста – пятнадцати лет. Разумеется, при таком скромном приданом, очередь из женихов за воротами не стояла. И отдавали девочек буквально первому, кто проявлял к ним интерес. Линне в мужья достался молодой парень, единственным достоинством которого была служба в войсках герцога.
– Как жили, госпожа графиня? Да не очень… для офицерских семей у герцога жильё-то было, а мой-то что – простой солдат, пришлось и угол снимать, и кормить себя самой.
– Как это – самой?
– Комнатку-то у старухи муж оплачивал со своего жалованья, а только больше ни на что этого жалованья и не хватало. И вот он днями на службе, а придёт – ужин спрашивает. А если нет ужина – так и поколотит.
– И как же ты… как вы справлялись с этим?!
– Ой, госпожа графиня… больно уж вы чинно… зачем же меня – и на «вы»? Говорите просто – Линна, – она махнула рукой, но все же объяснила: – Сперва, чтоб не побил, серёжки продала. Серебряные, с камушком! До чего жалко было… – она опять огорчённо махнула рукой. – А потом приноровилась рубахи для армии шить. Ну, какую-никакую монету добывала. На еду хватало. Только вот когда затяжелела – шить больно трудно стало, очень уж поясница болела, прямо разламывалась. Я тогда приспособилась стоя работать. Девочка у меня родилась – муж-то ругался сильно, а она, божья душенька, три денёчка только и пожила… – Линна утёрла набежавшую слезу, с минуту помолчала, а потом продолжила рассказ о собственной жизни. – А потом стычка была приграничная, и муженька моего Господь и прибрал. Четыре годика только и было замужества-то моего. И осталась я сиротой непристроенной.
– А родители? Почему ты не могла вернуться в родительский дом?
– Так маменька к тому времени померла, а отец тут же обженился. И новая жена ему мальчика родила. Ну, уж тут он для неё – всё! Она хоть и молодая, а смышлёная, лишний-то рот кормить не схотела.
– И как же ты тогда?
Я видела, что Линна не врёт и не приукрашивает историю – для этого она была слишком простодушной. Тем ужаснее для меня была даже не тоскливая обыденность её жизни, а то смирение, с которым она принимала тяжёлую судьбу. Я даже на секунду задумалась о том, что мне, пожалуй, ещё и повезло очнуться в этом мире не в семье нищего горожанина, а в баронском замке. Линна, между тем, продолжала свой рассказ:
– …как раз он и приехал к герцогу нашему. Там, в этой самой очереди, меня и увидал. Чем уж я ему глянулась – не понимаю, мужчина он видный, и не из бедных. Он мне и предложил: переезжай, дескать, ко мне в замок. Будешь хозяйство вести, а уж я тебя не обижу. Я денёк поплакала, а только куда мне, госпожа, деваться-то было? Как мужней зарплаты не стало – бабка-то меня со двора гнать начала. И то верно... я ж ей не родня. Ну, а уж я тут и расстаралась порядок наводить да за всяким присматривать.
Я задумалась о её тяжёлой судьбе и почти пропустила кусочек, где она рассказывала об улучшениях в хозяйстве замка. И не заметила, как она сменила тему разговора:
– ...а господин барон, хоть и суров с виду, а мужчина надёжный. Сынок у него аж в столицу служить подался, вот господину и стало тоскливо. А как я ему Люсию родила, так он только радовался. Обещался приданое ей доброе собрать.
Только тогда я сообразила, о каком бароне в её рассказе идёт речь. Только ближе к концу повествования до меня дошло, что отцом её дочки является милый дядюшка Бруно! Не знаю, права ли я была, что полезла в это дело, но мне стало так жалко Линну, и я не удержалась: