Прямислава слушала про Исаака и Ревекку, внимала, как отец Родион испрашивает Божьего благословения на обручение, и едва могла опомниться от изумления – главного сейчас ее чувства. Свое первое венчание она помнила смутно, однако нынешнее от него отличалось, как небо от земли! Как велики были пышность и блеск ее первого брака, как много знатных гостей, нарядных мужчин и женщин толпились вокруг нее тогда, какое торжественное богослужение развернулось под началом владимирского епископа, прибывшего в Берестье нарочно для нее. И все это делалось ради маленькой девочки, едва понимавшей, какой поворот совершается в ее судьбе, и совсем не знавшей того взрослого дядю с бородой, который стоял рядом с ней, возвышаясь головой, как ей казалось, под самый купол, и своей большой чужой рукой надевал на ее детский пальчик золотой перстень с красным камнем. Ее главной заботой тогда было не уронить перстень, в котором один ее палец чувствовал себя слишком просторно, а два, увы, не влезали.
Где теперь тот перстень, где тот дядя с бородой? Прямиславе хотелось смеяться – такой счастливой она чувствовала себя сейчас и такими далекими, даже забавными казались ей все ее прежние недруги и беды. Теперь она и впрямь связана с Ростиславом навеки, и это наполняло ее такой силой и верой, будто за плечами вдруг выросли крылья.
Им подали кольца, чтобы жених и невеста троекратно обменялись ими; нынешнее кольцо было как раз по пальцу Прямиславы, и она удивлялась, где Ростислав его взял.
–
При всех познаниях, почерпнутых в Апраксином монастыре, Прямислава с трудом понимала, при чем тут земля Египетская и Даниил, зато становилось гораздо яснее, почему желание «поганцев» справлять церковные обряды было таким нестойким. Поди разберись, выйдя из леса, почему твоя свадьба должна благословляться не Мокошью и Живой, а каким-то Иосифом с его властью в Египте! Не говоря уж о том, что о существовании Египта какой-нибудь бортник Пасмура слышал во время венчания первый и последний раз в жизни…
–
И совсем не так отзывались в сердце Прямиславы слова, которые когда-то относились к Юрию Ярославичу. Бог соединил ее с тем, кого она действительно любила, и эту связь уже не смогут разорвать ни княжеские раздоры, ни церковные грамоты.
«Отче наш»… Три глоточка меда из чаши (о такой роскоши, как вино, в глуши и вспоминать не приходилось), троекратный обход вокруг аналоя под пение одинокого, но гордого своей должностью дьяка Орентия… Всё. Они вышли вместе с отцом Родионом из церкви, и теперь Прями-слава стояла на пестром домотканом половичке уже замужней женщиной. Она опять перестала быть «Вячеславовой дочерью» и сделалась «Ростиславовой княгиней». И само имя мужа, которое отныне носит и она сама, казалось ей прекраснейшим на свете.
– Ты где кольцо раздобыл? – шепнула она, держась за руку Ростислава и улыбаясь жителям села, которые выбрались из домов поглядеть на такое диво.
– В Белзе заказал. Мы же там еще венчаться собирались, помнишь, и бояре хором кричали. Мне его принесли как раз в то утро, когда мы из города бежали. Я кольцо с собой взял, хотел показать, да не до того было.
Прямислава снова улыбнулась. Все-таки они обвенчались, хотя совсем не там, не тогда и не так, как предполагалось. Главное – с кем ее соединил долгожданный Божий венец, а с этим все обстояло именно так, как она хотела.
Из церкви отец Родион повел их к себе: его избенка стояла бок о бок с церковью. Молодая матушка Макрина первым делом захлопотала, разбирая сундук и прикидывая, какой из своих повоев пожертвовать новобрачной: по обычаю, покрывать голову невесте следовало наутро, но матушка, услышав еще в церкви что-де «грех случился», сделала из этого правильные выводы. Вдвоем с девушкой, то ли родственницей своей, то ли челядинкой, они собирали на стол, а какая-то бабка в это время торопливо перешивала хозяйкин повой по голове Прямиславы.
Вдвоем со старухой попадья расплела ей косу, заплела две, обвила их вокруг головы и покрыла повоем; бабка при этом пела тонким пронзительным голоском:
