Но, выпив еще пару ковшей, Ярослав немного успокоился и рассказал сам. Боярина Стужайло Евдокимовича назначил в Белз еще Володарь, и Ярослав, получив город, оставил тысяцкого на прежнем месте. Тот обещал не надоедать ему делами, доходы высылать исправно, охота под Белзом имелась хорошая, девки в хоромах тысяцкого красивые и веселые. Новый князь был всем доволен, поскольку охоту он любил гораздо больше, чем дела. Но вот жителям Белза такое управление нравилось гораздо меньше. Тысяцкий и сам любил пожить хорошо: изобрел несколько новых податей, а если кто-то обращался к нему с просьбой рассудить, то платить за суд приходилось и истцу, и ответчику. Дружки же его, с кем вместе пировал, творили что хотели, и на них никакой управы не было. А кто жаловался, тот сам оказывался виноват.
Когда Ярослав в первый раз посетил собственный город, к нему явилось посольство из городских старост с требованием сменить тысяцкого. Князь призвал того к ответу, но Стужайло убедил его, что-де пал жертвой клеветы. Ярослав предпочел ему поверить. Но стоило ему собраться на охоту, как тысяцкий опять закатил пир, напился пьян и кричал, что весь Белз скоро будет у него в холопах.
Обозленные попустительством нового князя, горожане не выдержали, и в городе вспыхнул бунт. Двор тысяцкого разгромили, побили челядь, а сам Стужайло спасся только тем, что зарылся в огромную кучу навоза, копаться в которой народ побрезговал. Выбравшись ночью на волю, Стужайло кинулся вдогонку за князем. Ярослав пытался вернуться в город, но ему не открыли ворота и потребовали клятвы, что он заменит Стужайло другим тысяцким, причем по выбору самих горожан.
Ярослав, не выносящий никакого противоречия, пришел в ярость.
– Эти смерды мне условия ставят! Мне! Свинячьи дети, да пошли они все на… – кричал он, и княгиня Аграфена морщилась и зажимала уши, но не уходила. – Мне ставят условия, чтобы я принимал их собачьего тысяцкого! Может, они еще и князя сами захотят выбрать, рыла вонючие! Всех в железо закую, всех хвалисам продам! С землей сровняю!
Однако бранью пробить стены Белза не получилось. Прихватив с собой воняющего навозом тысяцкого, Ярослав был вынужден с позором отступить и уехать к брату в Звенигород. С тех пор Стужайло уже два раза побывал в бане, но князь по-прежнему отказывался сидеть рядом с ним и брезговал даже смотреть на него. Вот и сейчас, когда Стужайло явился уже после третьей тщательной помывки, благоухая квасным духом и березовым листом, князь Ярослав не позволил ему явиться пред очи. Да и надобности не было, поскольку он уже сам все изложил.
– Надо, брате, войско собирать, показать этим стервецам, кто в волости хозяин! – требовал Ярослав. – Завтра же вече созывай, чтоб дали войско!
– Да, да, будет вече, будет! – успокаивал его Владимирко, весьма озабоченный. – Давай-ка покушай пока, ведь целый день, поди, с седла не слезал. Княгиня, душа моя, прикажи, чтоб подавали. Что там Сугревка копается?
Всю ночь Владимирко не спал, раздумывая, как помочь брату. Собрать войско Звенигорода для похода на Белз будет не так легко – ведь он не сможет позволить ни себе, ни боярам, ни простым ратникам-ополченцам грабить волость Ярослава. С чем тот потом останется? Да и знакомить звенигородцев с требованиями Белза ему представлялось опасным – а вдруг они тоже захотят назначать себе тысяцких сами? Нужно придумать какие-то другие, убедительные и безопасные основания для похода.
И с этой задачей он справился. При всем своем благочестии Владимирко обладал изворотливым умом и той убежденностью, что за его преданность Бог всегда на его стороне, которая может завести очень далеко от заповедей.
Наутро он велел оповестить городских бояр, назначив сбор уже на следующий день: ему не нужно было, чтобы какие-то другие слухи опередили его рассказ о происшедшем.
– Вот приехал ко мне брат мой, Ярослав! – заговорил он, когда все бояре, старосты, купцы, священники Звенигорода и его собственные воеводы расселись на длинных скамьях в гриднице. – И вести, которые привез он, сердце мое наполнили тяжкой печалью. Всем вам ведомо наше несчастье – и месяца не прошло, как отца нашего, князя Володаря, призвал к себе Господь. – Бояре при этих словах дружно начали вздыхать и креститься. – Умирая, собрал он нас, трех сыновей своих, и разделил между нами волость: мне, старшему сыну, – Звенигород, Ярославу, среднему, – Белз, а Ростиславу, младшему, – Перемышль. Отчего младший сын воссел выше старших двух, то мне неведомо, но отца своего я судить не дерзаю, ибо един Бог нам всем справедливый судья.
Бояре опять закрестились и закивали.
