— Признаете вы себя виновной? — задал вопрос судья.
— Не признаю, — твердо ответила Анна. — Я не совершила никакого преступления против Японского государства.
Поднялся адвокат Асанума:
— Я считаю, что у правосудия нет достаточных улик в преступной деятельности Анны Клаузен. Здесь ей предъявили обвинение в том, что она помогала своему мужу Максу Клаузену. Вы судите ее по японским законам, а по этим законам жена должна быть послушной своему мужу.
Начался допрос. Все было давно известно, приходилось с самого начала повторять одно и то же.
Был август 1944 года. В окна зала вливался веселый солнечный свет, еще больше подчеркивая мрачность обстановки, отчужденность от шумной жизни на воле. И Анна грустно подумала: кого касается, что сердце ее колотится от волнения, а по спине бегут струйки пота?
После допроса обвинитель произнес заключительную речь:
— Господа! Уважаемый защитник подсудимой Анны Клаузен Асанума-сан, опираясь на японские законы, пытался оправдать свою подопечную. Но Анна Клаузен не японка. Мы судим ее как большевичку, коммунистку, а по отношению к коммунистам в нашей стране законы очень суровы. Я требую для подсудимой семи лет тюремного заключения и принудительного труда без учета предварительного заключения.
Он сел, поправляя на носу огромные очки в тяжелой роговой оправе. Его аскетически худое лицо дышало непреклонностью, а огромные очки придавали всему облику особую важность.
Переведя обвинительную речь, переводчик от себя добавил, обращаясь непосредственно к Анне:
— Радуйтесь такому легкому наказанию, — вы заслужили быть повешенной.
Речь обвинителя потрясла своей ненавистью не к ней лично, а к коммунистам вообще. Все они тут — судьи, этот фанатик переводчик и даже так называемый защитник Асанума, — все ненавидят коммунистов и с удовольствием выместят на ней свою бессильную злобу.
— Это несправедливо! — все же крикнула она, но крик ее сиротливо замер среди общего молчания. Только переводчик, усмехнувшись, обронил по-русски, специально для нее:
— Гм, она еще и недовольна…
Через несколько дней ее снова привезли в суд для объявления окончательного приговора.
И тут она увидела Макса…
Он сидел рядом с Бранко на скамье для осужденных. По обеим сторонам и за их спиной стояла стража. Ее посадили напротив, и она жадно впилась глазами в лицо Макса. Какой он худой и бледный! Воротник красного, арестантского кимоно был слишком просторен для его шеи, волосы тусклые и словно посыпаны серым пеплом. И Бранко… Острая, материнская жалость пронзила ее сердце…
Она заметила, что Макс ее рассматривает с не меньшей жалостью. Его лицо отражало довольно сложные чувства: оно было хоть и радостным от встречи с ней, но каким-то виноватым. Может быть, сейчас он сожалел о том, что вовлек ее в эту историю? И напрасно… Ах, Макс, Макс…
Когда судьи уселись на свои места, Макс встал и поклонился сначала ей, Анне, а потом уже суду.
Судья начал объявлять приговор.
— Именем закона… Макс Готфрид Фридрих Клаузен… к пожизненному тюремному заключению.
Вся кровь отхлынула от лица Анны, она схватилась за сердце. В глазах у нее потемнело, и только огромным усилием воли она удержалась на скамейке, не упала. Смутно увидела перед собой застывшее лицо Макса.
— Именем закона… Бранко Вукелич… к пожизненному тюремному заключению… — откуда-то очень издалека зазвучал опять голос судьи.
— Анна Георгиевна Клаузен…
Окончательно пришла в себя, когда осужденных уже уводили из зала суда.
Макс и Бранко были в наручниках. Поравнявшись с ней, Макс довольно внятно произнес по-немецки:
— Выше голову, Анни! Война скоро кончится, и мы увидимся с тобой!
Она провожала его полными слез глазами. Прощай, Макс, дружище… Прости, если что было не так между нами. Даже в такую минуту ты нашел для меня слова утешения. Верю тебе и буду жить надеждой на скорую встречу…
