Лючия задумчиво глянула на него. Лямин был как-то непривычно сдержан сегодня, словно бы насторожен. И от нее не укрылось, как запинался он, словно бы подбирал слова, пытаясь скрыть истину. Однако князь Андрей так и так уже узнал настоящую причину приезда нарочного. Значит, граф не хотел открывать это именно ей, Лючии!
– Вы наверняка знаете, что там произошло на самом деле, – выпалила она, в упор глядя на графа и не сомневаясь, что шпага, приставленная к горлу, лучше других средств обозначает превосходство над противником. Еще в Венеции Лючия занималась с отличным учителем фехтования, и немало уроков боя пригодилось ей потом в обиходной жизни.
Граф отвел взгляд, потом опять поглядел на Лючию открыто:
– Врать не научен. Знаю, что скрывать!
– Что-то… плохое? – осторожно спросила Лючия. – Скажите мне!
– Ничего такого особенного, – ласково, успокаивающе ответил граф. – Случилось то, чему следовало быть только в сентябре. Они просто вернулись раньше. – И вдруг лицо его приняло сердитое, недоумевающее выражение: – А этой чучеле чего здесь нужно?
Лючия обернулась – и с невольной брезгливостью сморщила нос при виде приближающейся женщины, одетой крикливо, нелепо, шутовски. Та приблизилась одним корявым, нелепым прыжком, и по зале раскатился визгливый голос:
– Красавица, барыня, княгинюшка-матушка, дозволь ручку поцеловать!
Это была карлица, шутиха. Во многих помещичьих домах, по примеру царскому (что прошлые императрицы, Анны Иоанновна да Леопольдовна, что нынешняя, Елизавета Петровна, были неравнодушны к человеческому уродству и откровенно им забавлялись), водились горбуны и горбуньи, страшные, злые и озлобленные на всех людей, с которыми безнаказанно сводили счеты за недогляд Творца, породившего их уродцами. На самые изощренные шутки карликов и шутов обижаться считалось дурным тоном, полагалось только снисходительно смеяться, однако Лючию вдруг озноб пробрал, стоило ей вообразить, что может сейчас брякнуть карлица, принадлежавшая приснопамятной Наяде, а теперь Стюхе Шишмареву.
– Дозволь ручку поцеловать! – блажила меж тем карлица, хватаясь за руку Лючии с цепкостью хорошего выжлеца [51]. И в самом деле обслюнявила ей всю руку, но когда губы поползли от локтя выше, Лючия, брезгливо передернувшись, отпрянула, ощущая только одно желание: вытереться как можно скорее. Почему-то она заметила такую же брезгливость на вытянутом шведском лице, и ей стало еще противнее прикосновение карлицы.
– Не обижай, не обижай, золотая, серебряная! – плаксиво запричитала та. – Дай нарадоваться бедненькой Егоровне на твою красоту несказанную! – И, подскочив, карлица быстро поцеловала Лючию в плечо, точно клюнула, а потом, с безумным воплем:– Ах, сколь хороша грудь лебяжьебелая! – цапнула зубами… за одну из розовых жемчужин.
Первым чувством Лючии было облегчение от того, что горбунья промахнулась: ей-богу, легче было умереть на месте, чем перенести прикосновение к своей груди этих жалких кривых зубов. Но тут же от этого облегчения не осталось и следа, потому что Егоровна, брезгливо сплюнув, скорчила невообразимую гримасу, еще пуще изуродовавшую ее и без того уродливую физиономию, и завопила на весь зал:
– Жемчуг поддельный! Поддельный жемчуг-то!
И Лючия словно бы расслышала пронесшийся по залу всеобщий вздох удовлетворения и наконец-то поняла: весь вечер бальное общество всячески смаковало пущенный кем-то пренеприятный слух, и надеялось, и все-таки не верило, что княгиня Извольская, будто продажная женщина, может носить поддельные драгоценности. А теперь оно получило этому желанное подтверждение. Даже лупоглазый швед растянул в улыбке свои тонкие злые губы!
Да нет, ну что за чепуха! Невозможно венецианке не отличить подделки от истины, тусклую игрушку от настоящей драгоценности с ей одной свойственным отливом, покрытой естественным слоем прозрачнейшего перламутра, сквозь который свет, проникая свободно до самого сердца жемчужины, играет всеми цветами радуги. Поддельный жемчуг – все равно что больной жемчуг: тусклый, матовый, утративший прозрачность и блеск. А эти розовые жемчуга щедро источают мягкое свечение, и только слепой этого не увидит! Или тот, кто не желает увидеть…
Ей бы подумать: почему всех вдруг так заинтересовали ее жемчуга? Только ли из-за баснословной красоты? Или чей-то недобрый язык пустил пакостный слух? А ежели так, то чей язык, зачем?.. И почему всем так хочется убедиться в справедливости своего подозрения, доставлявшего им немало удовольствия?..
Но первым движением ее была горделивая защита. И не успел Лямин прийти в себя от безмерно-наглой выходки Егоровны, как Лючия распрямилась и, выпятив свою очаровательную грудь, еще пуще выставив на общее обозрение пресловутые жемчуга, отчеканила:
– Княгиня Извольская не носит поддельных драгоценностей!
Она не успела оценить мгновение смущенной тишины, наставшее тотчас за ее словами: чей-то голос прервал ее торжество.