Сейчас, раскрасневшегося, хохочущего, вывалянного в снегу, его с трудом можно было отличить от простолюдина, тем более что и одет он был кое-как, однако же Лючия заметила, что именно к нему льнут веселые девки, именно с ним норовят прокатиться в паре на санках или, примостившись на его нелепо задравшихся коленях, – в какой-нибудь лохани. И не потому, пожалуй, что искали барской ласки. Он был так красив! Самозабвенное веселье омолодило его, разгладило черты, несшие печать некоторой надменности. Смех его звучал столь заразительно, что редкий не смеялся в ответ. Все эти крепостные были примерно ровесниками князя; верно, догадалась вдруг Лючия, он вырос в их кругу, иначе откуда бы взялись в нем эти дружеские замашки и небрежная приветливость с крепостными. И сейчас все – и князь, и его слуги – враз вернулись в мир беззаботного детства, оттого и было веселье их таким искренним и захватывающим, что даже сторонняя наблюдательница, Лючия, иногда ловила себя на том, что тихонько смеется.
Кроме нее, не участвовали в забаве лишь самые пожилые обитатели дома: ключница, главный дворецкий да главный повар, но они, поглазев немного, поумилявшись на молодежь, разошлись по своим делам, а на галерейке, не рядом с Лючией, а в почтительном отдалении, осталась женщина, которая одна отравляла пока еще недолгое пребывание Лючии в этом суматошном, щедром, роскошном доме. Та самая Ульяна.
Лючия, вообще говоря, находила русских женщин очень красивыми и не понимала, почему все женщины в России, какого бы они ни были звания, кончая крестьянкою, сильно румянятся, надо или не надо, очевидно, полагая, что всем к лицу иметь красные щеки. Ульяна же никогда не румянилась. Нужды не было: Лючия в жизни не видела более яркого лица!
Впервые встретясь с ней, она была поражена, откуда в сердцевине России взялся этот чистый, южный тип: смуглое, словно подсвеченное изнутри лицо, небольшие, но прекрасные миндалевидные глаза – влажные, черные; губы, может быть, слишком маленькие, но четких, выразительных очертаний. Брови чудились ровненько наведенными сурьмою; смоляная, гладенькая головка… Ульяна куда больше походила на итальянку, чем сама Лючия, которая, первое дело, имела внешность настоящей золотоволосой венецианки, а главное, была все же русская по происхождению. И она могла только изумленно качать головой, вспоминая уничижительный отзыв Шишмарева об этой крепостной: и кривобокая-то она, и на лице черти горох молотили, и злонравна… Он или вовсе слепой, или оболгал Ульяну от злости, для усугубления своего рассказа. Из всего этого правдой было лишь то, что Ульяна российской дебелостью никак не отличалась, а маленькая рябинка на щеке – верно, и впрямь след оспы, – ничуть ее не портила, как не портит, а украшает женское лицо умело посаженная мушка. А что до ее нрава, то Ульяна была просто замкнутой, молчаливой. Но это не убавляло ее красоты, столь редкой среди бело-розовых, светловолосых русских, что она казалась мрачноватой и несколько зловещей.
Лючия знала, что природа щедро ее одарила. Не приходилось стесняться лица, глаз, волос, фигуры, игривого нрава, тонкого, насмешливого ума. Она и не стеснялась, щедро выставляя напоказ свои достоинства. Однако рядом с этой молчаливой белошвейкой она почему-то ощущала себя грубо размалеванной и неуклюжей. Ульяна была загадочна – вот оно, слово! Тайна крылась в ее недобрых бровях, под длинными ресницами, в уголках неулыбчивого маленького рта, который, как и темный взгляд, и все лицо ее, смягчался, лишь когда Ульяна смотрела на князя.
Вот и сейчас – всклокоченный князь Андрей в очередной раз воротился к началу горки, но не ринулся вниз, а вскинул голову и поглядел на галерею, где стояли поодаль друг от друга две женщины, – и ах, каким приветом, какою ласкою засияло в ответ на этот взгляд лицо Ульяны!
«Да она к нему неравнодушна! – вдруг поняла Лючия. – Точно, тот ребенок, о котором говорил Шишмарев, его сын!»
И она едва не села прямо на пол – так ослабели вдруг ноги, таким холодом прихватило плечи. С изумлением поняла Лючия, что это ревность ужалила ее в сердце: ревность к крепостной, влюбленной в ее венчанного мужа, – и, верно, любимой им, потому что никогда еще не видела Лючия лицо князя Андрея таким ласковым.
Она дорога ему! И сын их дорог! Может быть, в этом причина отчуждения, которую никак не могут преодолеть новобрачные – ни днем, ни ночью, кроме тех исступленных мгновений, когда они предавались любви, вцепляясь друг в друга, как два изголодавшихся зверя, а потом, в приступе непонятной стыдливости, откатывались друг от друга на разные края широченной кровати?
