Пока она не видела мужа, однако к ней спешил высокий статный, необыкновенно красивый, хоть и в почтенных летах, мужчина, и на лице его Лючия с облегчением прочла самое искреннее радушие.
Стало быть, она поспела вовремя!
Граф Лямин (это явно был хозяин) склонился к ее руке:
– Какое счастье видеть вас, милая, милая Сашенька! Надеюсь, вы позволите вас по-прежнему так называть? Ах, проказница! Я всегда уверял князя Сергея Николаевича, что его дочь еще даст ему дрозда!
Лючия не вполне была уверена в значении сей идиомы, однако граф расхохотался – и она не могла не улыбнуться в ответ.
– А я-то надеялся ежели не на роль жениха, то хоть посаженного отца! – ласково журил граф Лямин, с прелестной фамильярностью похлопывая Лючию по ладони, которую так и не позаботился выпустить, – оставили вы меня, моя нежная красавица, с сердцем, разбитым вдребезги… как, впрочем, и десяток-другой прочих ваших безнадежных воздыхателей. Одно и утешает, что не один я получил отставку!
Слава те, господи, уровень отношений с этим веселым человеком, хотя и имевшим вид седого воина, утомленного непогодами, но, похоже, не переставшим ходить по via amorosa [38], вмиг сделался понятен Лючии. Он чем-то напомнил ей приснопамятного Бартоломео Фессалоне, однако это воспоминание отнюдь не огорчило, не рассердило ее, а напротив, наполнило доверием к князю. Ей не составило никакого труда поддержать беззаботную, кокетливую болтовню с ним, как-то незаметно перешедшую в общий разговор, ибо со всех концов залы к ним устремились люди, и все, чудилось, знали княжну Александру Казаринову, которая сделалась теперь княгиней Извольской, все, чудилось, любили ее, ибо наперебой изъявляли ей свои ласки. Лючию словно бы закружил разноцветный, душистый вихрь объятий, поцелуев, рукопожатий, комплиментов…
Она мимолетно вспомнила загадочную, натянутую атмосферу «Ridotto», или казино Моро, или любого другого злачного места в Венеции: приклеенные улыбки, одинаковые белые маски-баутты, ледяные взоры, коварство под маской лести… Здесь же на нее смотрели с любовью, желали счастья от души. Искренность чувств – вот что сделалось для нее ошеломляющим открытием!
Казалось, ее тайный брак с князем Андреем был именно тем событием, коего давно и с нетерпением ожидали все присутствующие, а потому даже те многочисленные юноши, коих сердца, по словам графа Лямина, были этим браком разбиты, горячо желали ей счастья и клялись, что непременно покончили бы с собой или пристрелили счастливого соперника, когда б им не оказался такой достойный и прекрасный человек, как князь Извольский. И вдруг странное, внезапное чувство легонько куснуло Лючию в самое сердце. Это была досада… зависть к сестре, которую она смахнула с шахматной доски своей жизни, будто незначительную пешку, а она, оказывается, была здесь королевой… И права Ульяна: Извольский все равно женился бы на Александре! Даже и без большой любви, но нашел бы с нею чаемое всеми счастье, жил бы спокойно, ровно, без неприятных, потрясающих сюрпризов, вроде тех, которые ему постоянно преподносит Александра-двойник, поддельная Александра, Александра-кукла… Лючия!
Блаженного возбуждения как ни бывало. Вышколенная Фессалоне, она продолжала смеяться и болтать, однако сердце падало при виде того, как приближался ее муж. Лючии стало трудно дышать… но не от страха. Он принадлежал другой, он думал, что женился на другой, Лючия для него – только призрак настоящей Александры…
Она едва не всхлипнула, так он был красив! Синий шелковый камзол был в точности такого оттенка, как его необыкновенные, холодноватые глаза. Эти черты, эти губы… у Лючии руки озябли, и она стиснула их нервным жестом. Рокот толпы вдруг отхлынул, словно штиль внезапно воцарился на море. Ничего не существовало – только этот человек, который медленно приближался к ней.
Что это? Было с ней такое когда-нибудь? Какое название дать этому томительному, всепоглощающему чувству? Долго-долго смотришь – и не рассуждаешь, не понимаешь ничего, чувствуешь только, что какие-то блаженные волны затопляют душу, что жизнь кажется бесконечно-прекрасной, – и все это при взгляде на человека, который идет к ней… на своего мужа!
Лючия вонзила ногти в ладони, пытаясь прийти в себя. Он ее муж! Он принадлежит ей отныне и вовеки, аминь, меж ними в том дана нерушимая клятва, к счастью нет никаких препятствий, кроме одного… ну уж надо постараться смести и это последнее!
Ничто так не взбадривало Лючию, как предощущение опасности, а поэтому она встрепенулась – и встретила князя блеском глаз, и светом улыбки, и не замедлилась с ответом, когда он воскликнул, старательно маскируя тревогой раздражение от того, что умысел его провалился:
– Вы все же явились здесь! Боже, как это неосторожно! Едва не погибнув…
– Погибают люди только от трусости, – усмехнулась Лючия. – А мне бояться нечего!
