Ее, как ни странно, поддерживала Ульяна.
Лючия, изведав истинное счастье и покой и прославившись как бесстрашная защитница угнетенных, стремилась упрочить свое реноме, а также сделать счастливыми всех, кто ее окружал. По собственному опыту она знала: ничто не разгоняет так призраки прошлого, как любовные объятия, и заделалась истинной сводней, устраивая как бы нечаянные свидания для Ульяны и Северьяна, явно, хоть и робко, влюбленного в сию трагическую красавицу. И так уж слишком долго не могла Ульяна похоронить память о своем умершем возлюбленном! Что же до уродства, причиненного ей жестокосердной Наядой, то Северьян о нем знал, и не только не исполнен был брезгливости, а напротив, его страсть к Ульяне проникнута была и милосердной жалостью, что, как известно, у русских дополняет любовь и даже, частенько и весьма успешно, ее заменяет. Но тут о замене и речи не было. Северьян был красавец и добрый человек, обожавший и Ульяну, и ее незаконного сына. Ульяна, как и ожидала Лючия, была слишком умна, чтобы упустить свое счастье, так и падающее в руки, подобно спелому яблоку… Словом, князь Андрей дал своей сестре поистине княжеское приданое – и в Извольском поселилась еще одна счастливая пара.
Лючия… да, Лючия и впрямь была безусловно счастлива! Извольское чудилось ей невероятным по красоте местом. Здесь сливались две реки, и солнце садилось как раз там, где одни воды принимали другие. На закат Лючии никогда не надоедало смотреть. Чудилось, образы ее мечтаний и сновидений отразились в реке, как золотые облака! Порою сердце бывало столь переполнено восторгом, что Лючии хотелось молиться. Она бегала в малую часовенку, которая была в имении, становилась на колени; священник, тот самый, что венчал ее с князем Андреем, вполголоса служил вечерню; все это трогало ее до слез… но ни на какой исповеди она не призналась бы, что счастье ее, от которого замирало сердце, куплено за чужое горе. Лючия оправдывала себя тем, что ей никто не поверит: разве такое преподнесешь правдиво? Высказанные чувства, переходя в слова, теряют свою силу! Ее просто примут за сумасшедшую. Не лучше ли молиться за душу рабы божьей Александры – бог весть, за здравие или за упокой, – желая ей всяческого счастья в любом из миров, в любом из градов и весей земных, только не здесь, не в этом доме, где за дверьми – сад, зеленый, кудрявый, с веселым шумом листьев и птиц, не под этим небом, где ночью великолепно светила луна… Лючия самозабвенно отдавалась красоте, окружавшей ее, и волшебному чувству восторга, жившему в ее сердце. Это была любовь, она понимала – и сдавалась на милость своего слабого сердца.
Так оно и длилось, бесконечно длилось это медовое лето, и чудилось, нет конца его чарам.
Спать было совершенно невозможно! Чуть вечерело, на пруду под окнами барской опочивальни заводили свой хор лягушки, и рулады их длились далеко за полночь, а порою чуть не до свету. У Лючии было такое ощущение, что стоны и причитания лягушиных певцов мешают только ей – все остальные их как бы не слышали, а если слышали, то не раздражались, а наслаждались, как соловьиным пением. Ну, соловьи! Их Лючия готова была слушать ночи напролет, и незнаемый прежде трепет пронизывал ее тело, когда трели незримых певцов сливались с их с князем любовными вздохами. Но лягушки… Рассказывали, что это не просто кваканье, а некие серенады, но от этого Лючия еще больше раздражалась.
– Вам же всегда нравились лягушки, – усмехнулся князь Андрей, когда она спросила: нельзя ли, мол, заставить их молчать. – Помнится, я вам как-то посулил (десять, двенадцать лет тому, не скажу точно), мол, ежели наябедничаете, Сашенька, моему батюшке, что я свирепого Катка с цепи спускаю, чтоб побегал да лапы поразмял, не все ж ему лаять до хрипоты! – ну вот, говорю, коли наябедничаете, я вам не токмо сейчас же за ворот лягушек насажаю, но и при всяком удобном случае буду их туда бросать! А вы, вы поглядели на меня как на пустое место, потом пошли к пруду и набрали полные руки лягушек, лягух и лягушат, да так и держали их, пока они, преизрядно вас илом вымазав, не шлепнулись одна за другой наземь и не упрыгали в свое болото.
Лючию так передернуло, что она на время дара речи лишилась. Лягушек… холодных, мокрых, змеино-гладких – руками? И смотреть в их выпученные глаза, ощущать, как вздымается и опадает раздутое горло, из которого так и рвется утробное: «Ква-ква», «Сашень-ква-ква!» Бр-р! Ой, нет!
Она брезгливо затрясла пальцами и обиженно отвернулась от мужа:
– Нашли, что вспомнить! С возрастом люди меняются!
– Мне ли сего не знать, – вкрадчиво проговорил князь Андрей, кладя прохладную ладонь на ее теплое обнаженное бедро, и Лючия затаила дыхание, ожидая, когда его ладонь осмелеет и начнет свое сладостное путешествие по ее телу…
Однако среди ночи она вновь проснулась от лягушиных стонов и долго, долго лежала, вперившись в потолок и слушая звучащую, охающую тьму, и со всех углов комнаты к ней медленно слетались воспоминания.
