Венецианская маска полностью

Мариетта подняла покрытую бархатом крышку коробки. Ее зеленые глаза расширились при виде золотой маски на все лицо, которая сверкала со своего ложа из черного атласа. Странная дрожь пробежала по спине девочки.

— Кто заказал эту маску, мама? — спросила она осторожно, вспоминая, что несколько дней назад видела, как ее вдовствующая мать, работавшая надомницей в магазине в Венеции, покрыла ее вторым слоем специальной рыжевато-красной краски, подготавливая к позолоте.

Тогда это была просто еще одна маска среди многих в мастерской, но теперь, недавно возвращенная от позолотчика, она каким-то образом ожила. Массивный нос, с глубокой выемкой подбородок, широкие лоб и скулы и хорошо очерченный рот выдавали мужские черты.

— Я ничего не знаю о покупателе, за исключением того, что основа была сделана со слепка с его лица. — Каттина Фонтана подняла вверх глаза, оторвавшись от пришивания блесток. Каждое движение требовало усилия из-за плохого состояния ее здоровья. Ее пристальный взгляд с нежностью задержался на двенадцатилетней дочери.

— Почему кто-то захотел сделать свое собственное изображение в маске? — Мариетта была заинтригована. — Маски предназначены для того, чтобы скрывать, а не выдавать личность тех, кто их носит.

— Она будет использоваться для светских мероприятий, где все знают молодого человека, а не маску для маскировки. Я подозреваю, что у него много масок, и он заказал именно такую, которой мог бы произвести впечатление на своих друзей.

— Откуда ты знаешь, что он молод?

— Я не знаю, — согласилась Каттина, — мне так кажется. Теперь прикрепи к маске ленты для завязки, как я тебя просила.

Каттина вернулась к шитью, хотя ее руки дрожали от слабости. Постоянный кашель мучил ее последние несколько месяцев. Хотя болезнь придала сероватую бледность ее лицу и сделала впалыми ее щеки, она не могла до конца уничтожить ее красоту, которую унаследовала ее дочь.

Блестки, которые нашивала Каттина, отбрасывали маленькие искорки света. Это была последняя маска, над которой она работала. Она должна была серьезно поговорить с Мариеттой о том, что должно было случиться на следующий день.

Мариетта осторожно взяла золотую маску из коробки и положила ее на стол перед собой. Затем отмерила две длины черной шелковой ленты для завязок, продела ленту сквозь маленькое отверстие с каждой стороны и закрепила.

— Этот венецианец, должно быть, богат, раз он заказал такую дорогую маску ради причуды, — заметила она, когда снова закрыла крышку коробки. У нее возникло странное чувство, что маска продолжает пристально смотреть на нее сквозь коробку.

— Если он член одной из богатых и знатных семей, это пустяк для него. Тем не менее это и вложение денег, потому что он сможет носить ее всю жизнь.

— Как я буду носить свою! — Тряхнув длинными рыжевато-золотистыми волосами, Мариетта открыла ящик, взяла из него маску моретты [1], которую ее мать сделала некоторое время назад, и приложила ее к своему лицу.

— Пусть это всегда будет удовольствием для тебя, дитя. — Каттина радовалась тому, что сделала эту маску в качестве рождественского подарка Мариетте. Маску моретты носили женщины всех социальных классов в Венеции, по словам Изеппо Марчелло, барочника, который курсировал между сердцем Самой Спокойной Республики и Падуей. Именно Изеппо доставлял работу Каттине, а затем забирал у нее готовые маски. Он пообещал помочь им переехать в тот день, который наступил гораздо раньше, чем ожидала Каттина.

Мариетта начала упаковывать готовые маски в коробки, приготовленные для Изеппо. Когда-то эта мастерская была плотницким магазином ее покойного отца, но его инструменты были давно проданы, и стены были теперь покрыты масками, изготовленными ею и ее матерью. На полках стояли коробки со сверкающими, усыпанными блестками украшениями, мягкие перья, которые покачивались от малейшего дуновения ветра, стразами, которые сияли разными цветами. Там были полосы тонкого, как паутина, кружева Бурано, газовая ткань оттенка рассвета и разноцветье лент. Менее красочными были маски, которые еще предстояло украсить, сделанные из папье-маше, кожи или вощеного холста.

Начав работать, Мариетта промурлыкала несколько тактов, а потом начала петь любимую старую песню, которой научил ее отец, когда ей было три года. Она пела о Коломбине, девушке, находящейся в услужении, любимой Арлекина, который был доведен до безумия ее кокетливыми манерами. Песня рассказывала о ее капризности, когда она танцевала во время карнавала, ускользая от влюбленного в галереях площади Святого Марка, на мосту Риалто, у галантерейного магазина Мерсерии и даже в гондоле, когда она закрыла клапаны фельзе [2], черный деревянный навес, чтобы он не увидел ее. Но он всегда находил ее, для того чтобы снова потерять.

Это была не очень веселая песня, но Мариетту всегда трогала ее горько-сладкая тема. Когда мать тихонько поаплодировала ей, Мариетта посмотрела на нее с улыбкой.

— Ты спела ее очень хорошо сегодня.