— Согласитесь, милорд, что не быть нетерпеливым было бы скверным комплиментом Изотте и что я стараюсь быть сдержанным в этом отношении.
Подбородок графа утонул в кружевах его воротника.
— Это очень неожиданно, — пожаловался он.
— Потому что ситуация этого требует.
— И, к тому же, сейчас — пост.
— Естественно, я должен подождать до пасхи. Это около месяца. Самое подходящее время.
Пиццамано повернулся к сыну. Молчание капитана казалось необычным.
— Что вы скажете, Доменико?
— Что Изотта — именно та, кому вы должны адресовать этот вопрос.
— О, да. Решение, конечно, должно оставаться за ней. Но представьте, пожелает ли она выйти замуж так скоро — на пасху?
Когда он говорил, дверь открылась и Изотта появилась на пороге.
— Вы уединились, или я могу войти? — спросила она.
— Входите, дитя, входите, — ответил ей отец. — Вы можете уладить дело.
Вендрамин вскочил и повернулся поприветствовать ее. Она прошла в комнату, окруженная миром и спокойствием, с грацией в каждом движении.
— А, Леонардо, — сказала она. — Мне сказали, что вы здесь. Нам не хватало вас в эти дни.
Он склонился к ее руке.
— Тогда я вознагражден, ибо и мне было вовсе не так уж хорошо.
— Мы хотим узнать, что с вами случилось. С вами, а также с Марком. Вы оба исчезли одновременно.
Он быстро взглянул на нее. Но лицо ее было совершенно искренним, она слегка улыбалась. Из этого он заключил, что невозможно, чтобы она слышала, что Мелвил умер.
Но тут его внимание занял Доменико.
— Я отмечал необычность этого совпадения за несколько минут до прихода Леонардо, — сказал он.
При этом лицо капитана оставалось любезным, как и у его сестры.
Вендрамин вздохнул.
— Боюсь, мы должны отказаться в дальнейшем скучать по нему, — произнес он печально. — Обратившись в гостиницу «Шпаги» на своем пути сюда, я услышал, что он исчез. И я не знаю, был ли он арестован или сбежал из Венеции, чтобы избежать ареста.
— Я могу сказать вам, что он не был арестован, — сказал граф. То, что добавил Доменико, было более неожиданным:
— Я могу сказать вам, что он не сбежал.
Изотта, вслед за братом, добавила нечто еще более неожиданное:
— А я могу сказать вам, что он даже не убит, как вы на самом-то деле полагаете.
Граф, в изумлении, переводил взгляд с одного из своих детей на другого. Он чувствовал какой-то тревожный подтекст в этих словах, что-то такое, чего он не понимал. Что касается Вендрамина, то утверждение, что Мелвил жив, нанесло ему такое же ужасное потрясение, как и выражения, в которых это утверждение было высказано. Но пока он еще не узнал, что под этим скрывается, он не собирался отступать. Поэтому он задал вопрос, который соответствовал ситуации:
— Но почему я должен предполагать такое?
— Разве не это вы предположили, когда вы и ваши наемники оставили его на Корте дель Кавалло на прошлой неделе во вторник ночью?
Его округлившиеся глаза выражали крайнее удивление. Но не большее, чем естественное для любого, кто окажется вдруг перед таким обвинением. Не большее, чем удивление графа, пораженного услышанным.
— Дорогая Изотта! Что за сплетни вы пересказываете? Я не считаю необходимым для себя подвергаться опасности из-за таких уловок. Я вполне способен позаботиться о своей чести, о чем, я думаю, хорошо известно.
Он намекал на репутацию хорошего фехтовальщика, которой он пользовался в Венеции. Но на Изотту это не произвело впечатления. Брови ее взметнулись.
— Все-таки вы оказались неспособным защитить свою честь — или, по крайней мере, самого себя — в случае вашей предыдущей встречи с мистером Мелвилом.
В эту минуту Доменико вдруг взбрело в голову проявить небывалую заботу об их госте.
— Я протестую, — воскликнул он, — против того, что вы заставляете этого несчастного Леонардо стоять, несмотря на его слабость.
С этими словами он бросился вперед и, спеша предложить стул Вендрамину, неловко натолкнулся на него. Застигнутый врасплох, Вендрамин коротко вскрикнул, и его правая рука инстинктивно дернулась к больному месту на левом плече.
Лицо Доменико находилось в каком-то футе от его лица, и Доменико смотрел ему прямо в глаза, сочувственно улыбаясь.
— Ах! Конечно же, ваша рана! Простите меня. Я буду более внимателен.
— О, я ранен? Клянусь, сегодня вы обрушиваете на меня новость за новостью.
Но усилие дорого стоило ему. Он опустился на стул и извлек носовой платок, чтобы вытереть покрытый холодной испариной лоб.
Наконец, граф заговорил в полном недоумении:
— Что все это значит, Доменико? Вы расскажете мне откровенно?
— Позвольте это сделать мне, сэр, — воскликнул Вендрамин. — Из-за того, что несколько месяцев назад я дрался на дуэли с мессером Мелвилом…
— О, по крайней мере, вы признали это, — вмешался Доменико. — Но, естественно, едва ли стоило труда отрицать.
— Почему я должен отрицать это? У нас было разногласие, которое не допускало урегулирования другим путем.
— В чем суть его? — спросил граф. Вендрамин заколебался с ответом.
— Суть, господин граф, очень личная.
Но непреклонные старомодные представления графа Пиццамано о чести делали его настойчивым.