Утихшие за последние месяцы фантомные боли снова дают о себе знать. Той весной, когда мы сказали друг другу последние «больше никогда» я чувствовала примерно то же, что наверно испытывали герои мультиков, когда их переезжал каток. Они впечатывались плоским блинчиком в асфальт, но уже через мгновение, уцепившись пальцами за шкирку, вытягивали себя в привычный трехмерный формат. Вот и я вытянула. Внешне. А внутри остались раздробленные кости и сплющенное сердце. На него Дельфин сейчас и наступает. Нацелено. Я и раньше подозревала, что маленькая француженка меня недолюбливает. Но чтобы на только ненавидеть… Я вроде у нее мужа не уводила, собаку ее не травила, в куклу Вуду с ее физиономией иголки не втыкала и даже ни разу не ухватывала у нее перед носом во время распродажи последнее платье Валентино с семидесятипроцентной скидкой. Раньше бы я объяснила такую яростную неприязнь разделяющими нас двадцати сантиметрами роста в мою пользу и десяти килограммами в ее. А так же цветом волос и тем фактом, что красота жительниц романтического города превратилась в книжный миф в то время как славянский лик заполнил обложки журналов и мировые подиумы. Но нет, как выяснилось за время моего проживания в Париже, француженки не любят нас, русских, не потому что мы своей ослепительностью лишаем зрения
Дельфин продолжает живописать великое счастье Фредерика и его грандиозные планы на будущее, восхваляя попутно красоту и душевные качества его новой подруги. Если бы тогда полгода назад жирную точку в нашей истории поставила бы я, если бы вытолкала его рыдающего из квартиры и выкинула бы из окна чемодан с его вещами, если бы хохотала ему несчастному в лицо, признаваясь, что не любила, не уважала, оргазмы имитировала и не была верна… тогда поведение этого вражеского засланца было бы легко истолковать как месть обиженного мужчины. Но ручку взял он, и он поставил эту ненавистную точку. А я терла ее резинкой и поливала слезами.
Надо доедать по-быстрому свое кузукири и заканчивать эту изощренную пытку.
— Пусть будет счастлив, – безынициативно мычу я.
Пусть лопнет от счастья.
— А у тебя комочки на ресницах! – Дельфин, не удовлетворившись муками поверженного на землю врага, прижимает к моему лбу дуло пистолета для контрольного выстрела, – Тушь плохая наверно. Купи Диор, она комочков не оставляет.
— Знаешь, Дельфин, мне пора. Меня мой любимый дома ждет. Ты меня подвезешь?
— У тебя кто-то появился? Почему же ты не рассказывала? – явно огорчается «подруга».
— В другой раз.
Когда мы выходим на улицу, выясняется, что Дельфин срочно куда-то надо, и отвести меня она никак не может. «Tant pis[6]», бросаю я безразлично и не выражаю энтузиазма по поводу ее «à bientôt[7]». Заниматься подобным мазохизмом я больше не собираюсь. Как пелось в песне, дельфин и русалка, они как не поверни, не пара, не пара, не пара. М-да, а русалке придется домой добираться вплавь, ибо подлый дождь не присмирел, а наоборот удвоил свои мокрые силы.
Я прижимаюсь щекой к холодному стеклу. Мимо летят темные туннели и островки станций. От развалившегося рядом негра исходит крепкий запах застаревшего пота. Мои глаза надуваются влагой и выжимают каждый по крупной соленой слезе. Все-таки мама была права. Я совсем одна, никому ненужная. С комочками на ресницах.
Оказавшись в тепле своих крошечных апартаментов, а стаскиваю с себя мокрую одежду. С отвращением развешиваю ее в ванной, как будто белый хлопок и темный джинс виноваты в моих сегодняшних злоключениях. Стоит мне выложить на тарелку немудреный ужин – разогретый кускус из пакета – как телефон заводится вибрацией, требуя моего внимания.
— Тань, привет. Как ты? У меня утюг сгорел, – выдает одним предложением мой друг Артур.
