Венеция. Прекрасный город полностью

В XVI веке в Венеции было десять тысяч гондол, многие украшали резьба и орнамент. Богатые венецианцы соперничали друг с другом в пышности – не так уж часто им предоставлялась возможность для публичной демонстрации своих трат. Разумеется, это вызывало сопротивление венецианского государства, стремившегося ограничить любой индивидуализм в пользу коллективизма. Поэтому декретом 1562 года украшательство было запрещено. Так гондолы стали черными. Даже при том, что венецианцы не испытывают неприязни к черному цвету, гондолы с тех пор постоянно называют плавучими гробами. Перси Биши Шелли сравнивал их с бабочками, вырвавшимися из куколки гроба. Джеймс Фенимор Купер уподоблял гондолы катафалку. Рихарду Вагнеру, напуганному эпидемией холеры, приходилось делать над собой усилие, чтобы ступить в гондолу. Гете назвал гондолы вместительными похоронными дрогами. А Байрон писал:

Байрон описывает любовь, которая могла бы  (или не могла бы) совершиться в уединенной кабинке гондолы. Гондольер, проникающий во внутренние каналы города, наделялся и фаллическим смыслом, таким образом, смерть и секс в Венеции соединились еще раз. Генри Джеймс писал о своих впечатлениях от поездки на гондоле: «Каждое смутное узнавание и каждая непонятная задержка вызывает новое биение чувства, будто ты плывешь навстречу своей судьбе…» Поездка на гондоле может пробуждать очень сильные инстинкты.

Ferro (металлический клюв на носу) имеет запутанную историю. Некоторые полагают, что его шесть зубцов обозначают шесть sestieri города. Также считается, что эта деталь – копия клюва римской галеры; учитывая пристрастие венецианцев к копиям антиков, этому можно верить.

Гондольеры – самые знаменитые из сыновей города. Их униформа – соломенная шляпа с лентой, полосатая футболка, красный или синий шейный платок, темные брюки – на самом деле установилась только в 1920-е годы. Но их braggadocio (хвастовство, бахвальство) имеет очень давнюю традицию. Кажется, они наслаждаются звуком собственного голоса – на суше и на воде. Они кричат; они орут; они поют. Но когда они замолкают и остается только звук скользящей по воде гондолы, воцаряется глубокий покой Венеции.

Гондольеров прославляли в песнях и балладах с XVI века. Их превозносили за благоразумие. Когда гондолы использовались как место любовных свиданий, гондольеры не выдавали клиентов; если гондольер доносил на даму ее мужу, его могли утопить его же коллеги. Гондольерам доверяли доставлять любовные письма. Иностранные гости часто осуждали их за сквернословие, жульничество и сводничество, но это с лихвой компенсировали восхваления соотечественников. К примеру, в комедиях Гольдони они выступают положительными героями. Вот типичный эпизод из пьесы «Честная девушка»: «Два гондольера прибыли одновременно с противоположных сторон… Каждый настаивает, что другой должен уступить ему путь, сдав назад». И далее следует обмен угрозами и оскорблениями, в прежние времена известный каждому путешественнику по Венеции. Но их вспыльчивость была частью атмосферы города. Они воплощали волю к жизни и выживанию в водной стихии.

Крики и песни гондольеров без конца записывались. Рёскин в «Камнях Венеции» первое приложение назвал «Крик гондольера». Так можно бы назвать оперу. Premi!  (Проходи справа!) Stali!  (Проходи слева!) Sciar!  (Остановка!) Гондольеры любили перекликаться над водой, хотя сейчас их морское остроумие выглядит так же театрально, как пение Osolemio или Torna a Sorrento. В городе они по-прежнему могучая и подчас разрушительная сила, но теперь они по большей части превратились в отраду туристов. В более широком смысле – они стали частью сознательного маньеризма современной венецианской жизни, в своих костюмах, почти карнавальных. Говорят, ни один венецианец в жизни не сядет в гондолу, разве что за исключением тех, что используются как паромы, соединяющие два берега.

Сейчас в городе работает только четыре сотни гондол. В год строится лишь четыре. Лодка не может служить вечно. После двадцати лет службы деревянная конструкция коробится и расшатывается. Тогда ее доставляют на остров Мурано, где дерево идет в огонь стекольного производства. Она становится частью другой городской промышленности, ее энергия преобразуется в венецианское стекло.