К моему удивлению, ромеи выбрали двор, не принадлежащий их соотечественнику. У ворот нас встретил человек в кипчакском колпаке. Он радостно приветствовал греков, как старых знакомых, настороженно покосился на Симбу. Еще на корабле тот облачился в свою привычную чалму с платком, плотно заматывавшим лицо. Одеяние, служившее для защиты от летящего песка в пустыне, оставляло лишь узкую прореху для глаз и полностью скрывало черную кожу моего слуги. Мы здраво решили, что не стоит привлекать к себе излишнее внимание. Хотя это вряд ли удалось. Прятать лицо здесь было не принято. Даже у женщин.
Однако Тана не зря слыла перекрестком земных путей. К странным гостям здесь, похоже, привыкли. Меня даже не удивило, что хозяин постоялого двора заговорил по-гречески.
Уже когда мы разместились по комнатам, греки объяснили причину, по которой отказались от провожатого. Будучи посланцами патриарха, мы могли даром поселиться в караван-сарае, да еще и кормиться там за счет хана. Нередко содержание важных путников вменяли в повинность и обязанность хозяевам постоялых дворов. Однако цены здесь таковы, что подобной экономией вполне можно пренебречь. Зато кормежка будет лучше, не говоря об удобстве жилья.
Комнаты показались мне тесноватыми. Оказалось, это влияние суровых зим. Здесь бывает очень холодно, а топлива в степях мало, и оно дорогое. Летом можно ночевать в амбарах без печей, где тоже устроены пышные постели из соломы, но мы об этом узнали, лишь когда уже поселились в доме.
Мы с Мисаилом сразу решили завоевать расположение хозяина, поэтому не скупились. Кто мог лучше рассказать нам о здешних делах и порядках? Я, не торгуясь, выдал ему плату за комнаты на неделю вперед, добавив, что хочу угостить своих спутников хорошим обедом в ознаменование окончания морского плавания. Хозяин понимающе кивнул и явно повеселел, а я попросил ромеев высказать пожелания насчет кушанья.
– О-о! Симпозиум! – обрадовались те и немедленно предложили отправиться в баню.
За несколько недель пути я совсем позабыл об этом благе, довольствуясь скудными омовениями в стесненных условиях корабельного быта. Даже в Константинополе меня отговорили от посещения бани. Пугали, что, славные в прежнее время, римские термы давно пришли в упадок и запустение, а нынешние заведения оставляют желать лучшего. Жители города моются дома, а общественные бани часто служат скорее гнездами порока. Храмами чистоты их тоже назвать нельзя.
В Тане, по уверению греков, есть прекрасная баня, в которой кроме свежей речной воды нет недостатка ни в мыле, ни в ароматных травах, ни в разных притираниях и освежающих напитках. При этих словах мое тело, истосковавшееся за долгий путь по горячей воде, сразу стало чесаться.
– У Саф ад-Дина сегодня как раз мужской день, – поддержал наше намерение хозяин постоялого двора. – Это совсем недалеко.
Можно было не уточнять. Хотя я вскоре убедился, что слово «далеко» тоже в ходу у жителей Таны: они совершенно серьезно говорили так, если нужно было идти более трех сотен шагов. У каждого своя мера. Каково было слышать это «далеко» караванщикам или жителям степей, где «недалеко» часто означало несколько дней пути?
Еще меня сразу подкупило имя банщика. Судя по всему, он был мусульманином, а мои единоверцы всегда следуют строгим предписаниям о чистоте.
Симба остался сторожить вещи. Мне показалось, что он твердо решил скрывать свою внешность. Может, вспомнил слова осторожного Саввы про то, как легко проследить путь двух странников с чернокожим слугой? Не лишенные смысла опасения, когда ты оказываешься в краю, где Симбу совершенно не с кем перепутать. Вот только маленькая Тана вовсе не представлялась мне местом, где можно спрятаться.
Здесь все дышало простором и пахло степными травами. За рекой раскинулась даль, подобная морю, а разговор было слышно на другой стороне улицы.
Баня тоже оказалась выше всяких похвал. Просторная, чистая, с высокими потолками. Настоящий хамам. Прекрасное мыло сделало бы честь лучшим каирским мыловарам, а вода была мягкой, как шелк. В воздухе витал аромат каких-то местных трав. Стоило лишь заикнуться, как явился костоправ, умело размявший мои разомлевшие от пара суставы. Если эта услада души и тела произвела такое действия на меня, завсегдатая сказочных каирских хамамов, то можно себе представить, как она поразила Баркука. Наверное, этот бывший обитатель суровых горных селений вообразил, что оказался в преддверии рая.
Мисаил, разговорившийся с хозяином, узнал, что тот, хоть и кипчак, приехал сюда с отцом из далекого Хорезма много лет назад, еще при прежнем хане. Тогда многие перебирались сюда из тех краев. Купцы, ремесленники, дервиши. Отец был банщиком в Ургенче. Здесь построил хамам по тамошнему подобию. Дело пошло. Раньше каждое лето приходило много караванов из Хорезма и Мавераннахра – от посетителей отбоя не было. Гости из Сарая или Булгара тоже знали толк в банных удовольствиях. Потом здешние кипчаки стали захаживать. Теперь уже они – основные посетители.
