Баня тоже оказалась выше всяких похвал. Просторная, чистая, с высокими потолками. Настоящий хамам. Прекрасное мыло сделало бы честь лучшим каирским мыловарам, а вода была мягкой, как шелк. В воздухе витал аромат каких-то местных трав. Стоило лишь заикнуться, как явился костоправ, умело размявший мои разомлевшие от пара суставы. Если эта услада души и тела произвела такое действия на меня, завсегдатая сказочных каирских хамамов, то можно себе представить, как она поразила Баркука. Наверное, этот бывший обитатель суровых горных селений вообразил, что оказался в преддверии рая.
Мисаил, разговорившийся с хозяином, узнал, что тот, хоть и кипчак, приехал сюда с отцом из далекого Хорезма много лет назад, еще при прежнем хане. Тогда многие перебирались сюда из тех краев. Купцы, ремесленники, дервиши. Отец был банщиком в Ургенче. Здесь построил хамам по тамошнему подобию. Дело пошло. Раньше каждое лето приходило много караванов из Хорезма и Мавераннахра – от посетителей отбоя не было. Гости из Сарая или Булгара тоже знали толк в банных удовольствиях. Потом здешние кипчаки стали захаживать. Теперь уже они – основные посетители.
– В былые годы франки тоже все сюда ходили, – косясь на одежду Мисаила, поведал хозяин, – как раз за моей баней жили. Где пустырь сейчас. Там был венецианский квартал.
Я с удовлетворением отметил, что уроки во время пути дали свои плоды – я стал немного понимать кипчакскую речь. Однако говорить здесь можно было на греческом. Бывалый хозяин отлично знал и его.
Как полагается в хамаме, здесь был свой цирюльник с великолепными бритвами. Я не мог отказать в удовольствии срезать застарелые мозоли на пятках, заодно попросив обрить Баркука, впервые в жизни почувствовавшего, каким нежным бывает стальное лезвие в искусных руках.
Цирюльники всегда отличаются отменной разговорчивостью, но этот, в отличие от Саф ад-Дина, не знал греческого языка. Поэтому, колдуя над моими пятками, он без умолку болтал с Мисаилом, который, завернувшись в большую льняную простыню, неторопливо отхлебывал шербет, сделанный из каких-то здешних ягод. Разговор шел быстро, и его суть от меня ускользала. Я понял лишь, что Мисаил не терял времени понапрасну, искусно подогревая словесный пыл собеседника осторожными вопросами.
Скорее всего, Омар год назад тоже побывал в этой бане, вот так же болтая здесь с цирюльником. Опытный торговец, часто имевший дело с придворными и знатью, он хорошо знал кипчакский.
Первое впечатление от Таны оказалось обманчивым. В этом маленьком городе за год побывало столько купцов, моряков, караванщиков, корабельщиков и просто путников, гонимых судьбой по лику земли, что упомнить одного из них было очень трудно.
Мы пробыли в бане еще довольно долго. Думаю, Мисаил нарочно дождался, пока уйдут греки, чтобы немного поговорить с хозяином в стороне от чужих ушей. Я слышал, как он о чем-то спрашивал банщика на непонятном мне языке. Видимо, многолетнее соседство с кварталом франков не прошло для Саф ад-Дина даром. Поживешь на перекрестке торговых путей, поневоле станешь многоязыким.
Зачем вот только Мисаилу понадобилось выходить для этого в другую комнату? Греки ушли, я все равно ничего не понимал.
Когда вернулись на постоялый двор, стол уже стоял накрытый. Бросалось в глаза, что здесь не тратились на дорогого повара – все было сытно, но просто. Без затей. Жареное мясо, запеченная рыба, румяные лепешки. Все громоздилось горами на больших блюдах. Даже тарелок для гостей не поставили. Лепешки напекли большие, с углублением посередине – спокойно накладывай себе туда еду с блюда. Подали и дорогое вино с Кипра. То самое, королевское, которым торговал наш веселый друг Савва.
Меня удивило, что стоило оно здесь столько же, сколько в Константинополе. Оказалось, ничего необычного. Его доставляли прямо с Кипра, без посредников. Туда каждый год отправлялось немало местных купцов, привозя обратно сахар, которым славился этот остров.
Хозяин жаловался, что сейчас стало хуже из-за войны. Мне снова пришлось выслушивать историю про ордынских купцов, плывших на генуэзском судне и попавших в плен к венецианцам. Оказалось, что среди них были знакомые нашего хозяина. Несмотря на это, к венецианцам он относился с сочувствием. Даже взгрустнул немного, вспоминая времена, когда они ворочали делами в Тане:
– Как погнали их двенадцать лет назад, так торговля в разы просела, – вздыхал он. – Раньше каждый год целый караван судов прямо из Венеции сюда приходил. Весь город был в их чепцах. Разговор слышался едва не чаще кипчакского. Корабли вставали на причал в море, там неподалеку от устья реки есть специальная пристань для больших судов – Паластра. Кораблям хорошо, а людям не очень. Коса в море, для жилья не очень удобно. А на самих кораблях сами знаете какое житье. Потому все, кто мог, съезжал в Тану, в местные постоялые дворы. Благо жизнь здесь недорога.
