– Чай пролил, говорю! Ладно б куда-нибудь, а то на спальник!
– А, чёрт… Ладно, не волнуйся ты так, мой же спальник.
– Да как раз мой, но к чёрту детали… Успеет ли он высохнуть до ночи? Я боюсь, термопокрывалами тут не обойтись пока…
Спальник до ночи высохнуть не успел. К счастью, спальник Винтари шился, видимо, сильно на вырост, или на кого-то уж очень завидных габаритов, и вдвоём в него втиснуться удалось. После прогулок по морозцу и беготни по множеству прорубленных в ледяных скалах лестниц засыпалось легко и быстро.
– Если подумать, здесь даже очень… ничего… - полусонно пробормотал Винтари, - жаль, мы маловато продуктов взяли. Я б здесь остался ещё где-то на недельку… Хотя, ввиду матушки я б здесь поселился на месяц-другой… Попросив кого-нибудь, кому религия не запрещает врать, сказать ей, что я умер…
– Диус, если… если тебе всё же придётся, необходимо будет… уехать… Я поеду с тобой! Я не отпущу тебя одного! И пусть они попытаются мне запретить!
– Пусть попытаются… Сошлюсь на славный пример покойного императора, который вообще притащил на Приму – нарна…
От непогашенной на ночь лампы по стенам бродили неясные тени, казалось, что узоры оживают, двигаются, переплетаются между собой. Самого момента засыпания Дэвид не засёк – кажется, он как раз размышлял, могут ли здесь обитать призраки. Вроде как, заброшенный город же… Можно ли здесь сейчас услышать тихие шаги, тихие голоса из прошлого? Нет, если разыграется воображение – конечно, можно… Ведь это место хранит столько памяти…
И тут же перед внутренним взором воскрес – ярче и некуда – тот день, тот их первый визит. Дэвид уже видел именно так что-нибудь во сне – словно не своими глазами, и даже не откуда-то сверху, а всеми глазами разом. Он видел себя – склонившего голову, о чём-то переговаривающегося с Дамиром, но видел себя так же как бы и изнутри, видел свои мысли, и это было странно… хотя уже и стало почти привычным за эти месяцы чужих снов. Но так странно и немного страшновато видеть свои мысли не такими, как сам их запомнил, а те слабые, им самим не подмеченные оттенки мыслей, что возвращались разве что во сне. Как искоса, боковым зрением он любуется Диусом, его улыбкой, его чувственными губами… Нет, сложно было отрицать – он всегда любовался им, с тех пор, как осознал это счастье – что у него теперь есть старший брат. Каким взрослым казался он ему даже тогда, когда он только приехал на Минбар, когда ему было столько лет, сколько ему сейчас… Как восхищала его сила, когда он поднимал его на руки – например, когда он подвернул ногу в их прогулке по холмам, или когда они шуточно боролись – каким восторгом было ощущать эту превосходящую силу, думать, что вот таким он сам станет через несколько лет… Сейчас Диус – взрослый мужчина, там, на Центавре, на его рослой, статной фигуре задерживались взгляды красавиц, из его лица исчезла юношеская мягкость, но улыбка осталась той же – мальчишеской, задорной, чувственной, гордой. И словно сместился взгляд – и его обдало, едва не сбив, накрыв с головой, волной эмоций Диуса… Тогда, в тот самый момент, о котором он старался не думать, не вспоминать… Его волнение, его тревога за реакцию младшего, невинного, неготового, сквозь биение собственной плоти под одеждой – стремление защитить его от смущения, неудобства, защитить это минбарское целомудрие, переживания за него – сквозь собственные переживания… Образы отца и матери – сплетённые тела – с таким восхищением, с таким восторгом, с такой немыслимой любовью…
«Он другой, чем мы, - те слова об Андо, - его чувства, желания его души неотделимы от желаний его тела…».
Другой ли?
«Он центаврианин, - слова о Диусе, кажется, Шин Афал сказанные, - для них естественно… стремление к наслаждению, к буйству чувств, к красивым вещам, красивым словам, красивым чувствам…».
Эта любовь, которой тесно переполнять оба сердца, и она разливается, заполняя собой всё тело, наполняя, словно весенние соки – все шесть его ростков, один из которых так безумно бился в его руке в тот сумасшедший вечер… Сколько этот момент преследовал его позже в снах – как этот росток обвивает его руку, обвивает его тело, змеится в его ладонях, ползёт по его груди… Особенно тогда, в том сне, когда Андо…
Он проснулся, почувствовав дрожь тела, к которому он во сне прильнул так тесно, заполз ладонями под рубашку, обхватив эти сильные, упругие, горячие ростки, прильнул губами к губам…
– Дэвид!
В темноте почти не видно глаз – одинаково шальных, но шумное, частое дыхание обжигает лица друг друга.
– Диус… Прости… Этот сон…
Широкая горячая ладонь судорожно похлопала по спине.
– Понимаю, понимаю, что сон. Чувствую… Что снилось-то, братишка? Шин Афал в откровенном наряде? Моему воображению, конечно, минбарцы в откровенном наряде не рисуются, но тебе-то вот, видимо, нарисовалось…
Вдвоём, в одном спальнике, так тесно и жарко, словно в материнской утробе. Напряжение обоих тел, прошибаемое единой дрожью…
– Диус, я… Я… Всё хорошо, я как-то должен взять себя в руки…
– Взять себя в руки… Хорошее выражение, своевременное… Подожди…
