13 сентября — «Прощание с Матерой», тот самый спектакль, который оказался прерван и на который приглашали зрителей. 11-го с утра репетиция. Второго состава в этом спектакле нет, и 10-го вечером отправились к Георгиевской домой.
Два милиционера открыли дверь. Выскочила полубезумная собака. Птицы были мертвы. На кухне горела газовая плита. Стояла нестерпимая духота и смрад. Анастасия Павловна лежала в комнате между кроватью и тумбочкой. На диване валялись деньги, видимо, на похороны — 4 тысячи.
Власов потерял сознание, и его унесли в соседнюю квартиру.
Врач — молодая женщина в резиновых перчатках, осматривая тело и отворачивая лицо, сказала:
— Криминала нет.
Алексей Ломакин, оперуполномоченный, лейтенант:
— У нас на руках экспертизы пока еще нет. Но эксперты сказали, что смерть наступила от острой сердечной недостаточности… От нее ничего не осталось. Лица совсем не было. Видимо, голодная и обезумевшая собака искусала.
Все, что осталось от актрисы, завернули в простынь, потом несколько раз обернули плотной полиэтиленовой пленкой. На все это надели сверху юбилейное темное платье с белым жабо… Гроб был закрытый, цинковый. Туда же положили рядом лакированные туфли.
— А вы знаете, из того МХАТа — имени Чехова — никто ведь на панихиду не пришел.
— И из нашего — имени Горького — знаменитости, которые столько лет с ней играли, те, кто теперь с Дорониной близок, тоже не пришли.
Лежала — закрытая, невидимая. Ничья.
И ни одна газета не поместила некролог, как будто она виновата была в том, что ее бросили. Маленькое сообщение в траурной рамке поместила лишь «Вечерняя Москва». Словно она была городская актриса.
В самые мрачные времена России ни одна крепостная актриса не умирала так.
Это началось не сегодня, это началось тогда, когда жизнь человеческая потеряла всякую ценность рядом с идеей. Потом она потеряла всякую ценность просто сама по себе.
Что движет поступками? Вера и страх. Сначала утратили веру, потом исчез страх. Теперь мы свободны, теперь все можно. К покаянию привыкли, как к греху. «Господи, прости», — просим сегодня, чтобы завтра снова грешить. И мы еще жалуемся, что плохо живем? Да по тому, какие мы есть, какими стали, мы еще слишком хорошо живем, мы и этой жизни не заслужили.
Выдающаяся. Великая. Последняя. Родилась беспризорницей, явилась на свет в «судьбоносный» день — 7 ноября.
И скончалась беспризорницей — когда? Как теперь на памятнике написать? 1 сентября, как отмечено в экспертизе? 2-го, когда еще утром видели ее соседи? Или 3-м числом оформить — по кефирным бутылкам в холодильнике?..
Если бы в «Прощании с Матерой» был второй состав, Анастасия Павловна, может быть, и сейчас, в октябре, все лежала бы у себя дома, на полу.
Господи, не прощай ты нас. Не прощай. Ведь мы уже не люди.
Грустная получилась книга. Такова, видимо, жизнь.
Четверть века назад, на заре туманной юности, когда я впервые перешагнул кабинет Главного редактора «Известий», среди прочих вопросов был задан и этот: какие материалы больше любите писать — критические или…
Вопрос многозначный, но основной подтекст был прост: ЧТО движет рукой начинающего журналиста?
Ответил что-то бесхитростное. Когда, мол, пишешь о героизме, подвижничестве да просто о хорошем человеке, невольно удаляешься от суеты, вздора и горечи, возвышаешься над всеми нелепостями жизни. Это занятие приятное.
Писать же о дурном — неприятно, о несчастьях — тяжело. Но тут другая отрада — минует время, и получаешь ответ: «меры приняты».
С годами обнажалась лукавая ложь. С одной стороны, «меры приняты» далеко не всегда означало, что они действительно приняты. С другой, наши песенные и прочие заповеди — «У нас героем становится любой» или «В жизни всегда есть место подвигу» — оказывались не просто блудливыми, но и опасными. Почему «всегда»? В мирное время? Нужно просто честно работать, а не самоотверженно преодолевать трудности; когда в хозяйстве все до мелочей отлажено, не должно быть места героизму. Почти за каждым геройством чья-то халатность, чей-то грех.
Подвижники же при том, что жизнь наша к лучшему никак не меняется, вызывают более сочувствие, чем восхищение.
Такое задание было: написать о провинциальном подвижнике, интеллигенте из глубинки, чья жизнь и поступки вызвали бы у читателя прилив сил. Написал («Минувшее ваше, как свечи…»), Николай Михайлович Пидемский — человек чистый и сильный, но система оказалась сильнее, она, как в химической реакции, нейтрализовала все его благородные дела, низвела жизнь его до уровня сегодняшнего нищенского дня.
Напиши о передовом рабочем. Нашел такого рабочего. Но его выгоняют с завода. Честному человеку невозможно работать на нашем типичном предприятии, где нет порядка, простои сменяются авралами, вместо перестройки — латание дыр.
