Она хорошо стреляла: не раз, когда нужно было влепить какой-нибудь занемогшей зверюге ампулу со снотворным, отец брал ее с собой в заповедник. Но сейчас привычное оружие было ей не по руке, и тонкий жужжащий луч разряда, которым она с остервенением косила парчовые удавки, чуть было не опалил лицо связанной женщине. Наконец все ожившие охвостья, реявшие над креслом, валялись на полу, но с теми, которые уже держали мону Сэниа, было труднее. Таира попыталась подсунуть под тонкие путы ладонь – не проходила. Жечь прямо по телу было невозможно. И угораздило же ее снять свои замшевые лосины, на поясе которых всегда висел охотничий нож! Она в ярости оглянулась, прикидывая, из какой драгоценной вазы получатся осколки поострее, – и почувствовала на своем лице горячечное дыхание.
– Не подходи! – запоздало крикнула она, отскакивая назад.
Он шел прямо на нее, торжественно и медленно, как подходят к награде, которую уже никто не сможет отнять. Дикарская, варварская радость была еще более безумна, чем его жадность, его страсть и его нежность.
– Не подходи!
Он засмеялся, продолжая надвигаться на нее, и в этом смехе уже не было ничего от нормального человека – только удовлетворенное вожделение людоеда.
– Не подходи!!! – А вот и стена под голыми лопатками. – Не подходи, все равно не будет по-твоему!
– Будет! – крикнул он с такой силой, что в ответ зазвенели все серебряные раковины фонтанов. – Будет, делла-уэлла!
Словно сбитая с ног его криком, она сползла на пол, царапая лопатки о неровности стены. Теперь отступать было уже некуда. Высокие чешуйчатые сапоги отгораживали от нее весь остальной мир. Ну что, цепляться за его ноги, молить о пощаде?
Мягким движением Оцмар опустился перед ней на колени. Лицо его было теперь так близко, что она могла бы пересчитать трещинки на пересохших губах.
– Это будет, делла-уэлла, – прошептал он, едва шевеля этими помертвелыми от ожидания губами. – Здесь. Сейчас.
И тогда она вскинула десинтор и нажала на спуск.
…Она открыла глаза, когда затихло жужжание десинторного разряда, – видно, сели батареи. Оцмар лежал перед нею в неловкой позе, не успев встать с колен. Таира вытянула шею, тревожно оглядывая его, – в полумраке его темно-зеленая одежда казалась черной, и на ней ничего не было заметно. Но вот на полу… Дура несчастная, раньше надо было жмуриться – тогда, может быть, и удалось бы промахнуться!
– Вот… видишь… – прошептал он с трудом, и с каждым его словом крошечный черный фонтанчик выбрызгивался откуда-то из плеча, – все сбылось… по-моему.
Она затрясла головой, хотя совсем не поняла его слов; почему-то больше всего ее сейчас удивляло, что кровь у него почти черная, а ведь это артериальное кровотечение, перебита плечевая артерия, и каждая минута дорога.
– Помогите! – закричала она. – Кто-нибудь! Помогите!
Раздался протяжный скрип, и из-за спинки парчового кресла поднялась приземистая фигура и не спеша двинулась к ним. Кадьян. Таира вскочила, метнулась ему наперерез, вцепилась в рукав:
– Скорее! Его нужно к анделисам! Они помогают, они воскрешают даже мертвых…
– Нет, – донеслось сзади еле слышно, но твердо. – Здесь. Если… если анделисы… оживят… в другой раз мне… может… и не посчастливится…
Таира оцепенела – только сейчас до нее начал доходить смысл его слов. Так, значит,
– Ты умираешь, Полуденный князь.
Эти слова словно разбудили Оцмара.
– Да. Город этот… сжечь. Он… не нужен. То, что ты принес сюда… по моему приказу – в Берестяной… колодец… это и будет жерт… – он закашлялся, захлебываясь кровью, – жертвенным даром… солнцу.
Кадьян поклонился и отступил на шаг. Господи, да неужели они все так и дадут ему умереть? Таира на цыпочках приблизилась к высокому ложу, положила руки на закапанное кровью покрывало. Еще более истончившееся за эти несколько минут лицо обернулось к ней:
– Я сейчас сделал тебе… последний подарок, делла-уэлла… я спас тебя от самого… самого страшного горя… в твоей… жизни…
Она ткнулась лицом в покрывало, чтобы вытереть слезы.
– Зачем ты все это подстроил? Зачем, Оцмар? Ведь я могла бы полюбить тебя… – И в этот миг она верила тому, что говорила.
– Но тогда ты не смогла бы убить меня, делла-уэлла… – произнес он с неожиданной силой, и лицо его начало угасать. – Будь благословенна… неприкасаемая…
И тогда она поняла, что еще должна сделать.
– Дай нож, Кадьян! – приказала она, царственным жестом протягивая раскрытую ладонь в его сторону и не сомневаясь в исполнении своей воли.
