Харр предвидел, что рано или поздно ему зададут такой вопрос, и ответ был у него наготове: негоже, когда рядовые ратники полагают своего военачальника магом и кудесником, – в решительный момент разинут рты, мечи опустят и будут ждать от него чуда. А так – чести меньше, зато в бою вернее. Да и самому по ночам языком трепать не очень-то любо, лучше других послушать. Дяхон же, как многие бывалые воины, любил поделиться своими познаниями:
– Когда золотые столбы с неба в землю уперлись и на своде голубом четыре солнышка затеплилось, все зерно и у нас, и на нижнем уступе погорело… птицы на лету от голода мерли. Вот тогда орда подкоряжная вроде на Двоеручье двинулась, ан нет, стены-то были златоблестищем крыты, вот беда мимо и пронеслась, на Серостанье перекинулась. Зато когда над озером великим черный смерч гулял, Чернорылье спокойно спало, и точно – в Двоеручье всех начисто порешили, и отстраивать некому. Да и что говорить: зверя-блёва в том стане кормить хлопотно, солнцелик-цветок недолго цветет по весне, а наготовить его впрок надо на целый год, вот и выходит весь люд на поля с мешками. Подкоряжные их там и подстерегли…
– Выходит, каким цветом вашего зверя кормить, такова и отдача с него будет?
– А то!
– И что, каждый день его амант доит?
– Кабы каждый день, так он давно бы с голоду подох. Ему ж и в себя принять надобно. А менять цвет нельзя, каким с вылупления кормлен, таким весь его век потчевать.
– С вылупления… Значит, эта сука блёвучая многолапчатая еще и яйца несет? То-то амант меня пытал, не затем ли я в его город пожаловал!
– Не. Кобель у нас. Да и у всех остальных. А яйцо можно добыть только на Хляби Беспредельной, и не одну жизнь за то положить придется. Тайно притом, чтоб соседи не проведали, похитчиков не заслали.
– Тайно! – фыркнул Харр. – То-то и ты про него ведаешь, да и подкоряжники, похоже, не просто так сюда пожаловали.
Дяхон слегка отодвинулся, пробормотал:
– А я ничего тебе, лихолетец пришлый, и не говорил.
Голос монотонный, а слова сухие, точно деревянные чурки. Напугался, служивый, а показать страх фанаберия не позволяет. Сказал бы попросту: не выдавай, мол, браток.
– Подкоряжных, ясно дело, навел кто-то из тутошних, становых, – проговорил Харр примирительно. – А что касаемо меня, то запомни: я не лихолетец, аманту служить не нанимался и здесь по доброй воле.
– За дурака держишь? По воле…
Харр вздохнул и вытащил свой меч – даже при свете звезд был виден золотой чеканный змей, дивным образом протянутый посередке лезвия, и самоцвет на рукояти сыпал холодными ночными искрами.
– Видал ты такое у лихолетцев?
Дяхон шумно потянул в себя влажный воздух:
– Да ежели по чести сказать, то и у аманта не видал… – Харр уловил дребезжащую трещинку в голосе; так настоящий рубака говорит о добром оружии, которое ему не по карману, или законченный бабник – о девице, коя ему не по зубам.
Бродячий рыцарь не чужд был ни первому, ни второму.
– Так кто ж ты тогда? – тоскливо вопросил Дяхон – простая душа, он никак не мог потерпеть рядом с собой чего-то неопределенного.
– Не поймешь ты, – отмахнулся Харр, уставший объяснять каждому встречному-поперечному, что такое «рыцарь». – Так что зови меня попросту Гарпогаром. И вот еще что объясни ты мне: а на что подкоряжным яйцо-то? Им что, так уж надобен в лесу их замшелом этот зверь-блёв?
– Им-то? – изумился Дяхон непонятливости собеседника. – Им самим он на хрен не нужен. А вот ежели они его продали бы в тот стан, где собственный зверь уже в летах, то получили бы столько, что вся их орда цельный год кормилась бы. А по нонешним временам, может, и два.
– А что, корма подешевели?
– Яйца подорожали. Хлябь Беспредельную затопило, и надолго – разве не слыхал? Подкоряжники-то это мигом сообразили.
Неясная догадка мелькнула в голове менестреля.
– Слышь-ка, а ты сам, часом, не из этих… лесовичков?
Дяхон степенно стряхнул крошки пирога с подола рубахи, торчащей из-под кольчужки, на корявую ладонь и приманил пирлей – те почуяли сразу, слетелись едва видимой в полумраке стайкой.
– Ишь, души безгрешные, есть не едят, а тепло доброе от пищи людской понимают… Чужой человек ты тут, Гарпогар, а то бы знал, что аманты в дом к себе только собственных окольных принимают и токмо в отрочестве. Так что в стражи тебе не попасть, а в лихолетцы – это очень даже недурственно.
– Слыхал. Щитовых на один пропой, а потом что?
– Кто этими ночами расстарался, тот долго сыт будет – ножевые-то полной мерой платят. Потом у вдовушки какой-нибудь подкормишься, в оружейном двору подсуетишься, так все лихолетье перекукуешь. А там птица ты вольная, хоть в пригородье вживайся, хоть в странники подавайся. Дойдешь до того стана, где новое лихолетье объявлено, – опять тебе служба.
– А тебе кто мешает?
– На мне ж клеймо, ни один амант к себе не пустит…
Так, значит. Не ошейник, так клеймо, как на скотине. Нет, эта земля ему положительно нравилась все меньше и меньше.
– Показал бы клеймо-то, – по неистребимой привычке не пропускать ничего диковинного поинтересовался он.
