Но вечером, третий день подряд пробавляясь озерной водой вместо тутошнего подозрительного вина, он все-таки решил, что поступил неосторожно. Ничего не случилось, но спина, еще не познавшая губительного подкожного жирка, была чуткой и настороженной. И она таки дала знать: в нее постоянно упирался теперь чей-то взгляд.
Но и ночь была тиха, и на следующий, последний день ничего не приключилось. Харр пошастал по городку, постоял на крутом спуске к зеленой воде, в которой резвились невиданные на Тихри звери с глянцевитой серебристой шкуркой и забавными лопаточками вместо лап; было их такое множество, что сразу стало ясно: этому стану нечего волноваться о своем пропитании. Да еще мех, да кожа, да жир… Безводному Зелогривью оставалось только позавидовать, а купецких менял, коим приходилось рядиться со здешними богатеями, – только пожалеть. Но солнце еще не поднялось до полуденной высоты, и Харр от нечего делать побрел за стену, миновал рокочущий кузнечный двор и отыскал на самом краю околья маленькую кузню, где пожилой, но еще крепкий коваль с роговым козырьком над глазами частым постукиваньем правил какое-то старье.
Харр постоял у него за спиной, невольно кивая в такт мелодичному звону. А может, положить на все амантовы посулы с ненасытной Махидушкой в придачу да и махнуть сюда под видом странника? Наняться в такую вот кузню, найти девку позастенчивей…
– Эй, отец, не примешь ли на полдня в подручные? Ничего с тебя не спрошу, мне б прежнее ремесло вспомнить!
Коваль плавно развернулся, одной рукой сдвигая козырек на макушку, а другой ухватывая железную полосу.
– А ну, чеши отсюда подобру-поздорову, копоть степная! – Злобы, однако, в его голосе не было.
– Что ж ты лаешь меня, дядюшка, ни за что ни про что? Вчерась меня на большом дворе сам амант ваш приветил!
– Это еще с какой радости? Может, за головешку принял?
Харр не был бы настоящим странствующим менестрелем, если бы не язвила его хвастливая колючка, точно репей у рогата под хвостом.
– А вот с такой, – проговорил он, ухмыляясь и обнажая свой меч.
Руки у старого мастера дрогнули и непроизвольно потерлись о штаны, совсем как у вчерашних. И точно так же не посмел он тронуть сверкающий клинок, а только глядел, глотая невольную слюну.
– В бою отбил? – спросил он наконец.
– Не. Дареный. А кто ковал – неведомо. Так дозволишь мне молотом побаловаться?
– Сделай милость!
Он повернулся и затрусил к своей хижине, из которой вернулся с двумя громадными глиняными кружками, из которых выплескивалась на землю золотистая пена. Харр шумно вздохнул: наконец-то можно было пить без опаски. Утеревшись, выбрал из кучи хлама обломочек старого клинка, раскалил докрасна и, выбрав по руке небольшой молот, принялся старательно выковывать наконечник для стрелы.
– Гляди-ка, получилось! – с некоторым изумлением проговорил наконец новоявленный коваль, приподнимая щипцами свое неказистое творение и запуская его в бочку с водой.
– И на хрена тебе такая фиговина? – полюбопытствовал старый мастер.
– А, игрушка, – отмахнулся Харр. – Сыну на детскую острожку, рыбу в ручье колоть. Пусть хоть такое оружие в ручонке подержит, а то за ним дочка приглядывает, а чему девка может мальца научить?
– Двое у тебя, стало быть?
– Двое, – с беспечной уверенностью продолжил врать по-Харрада. – Да вот дочка уже на выданье, а мой амант, гляжу, на нее зыркает. В жены-то ведь не возьмет, а она у меня красавица. Вот и думаю, не бросить ли службу и не махнуть ли сюда, да ведь и у вас, поди, аманты глазастые?
– Про белорудного не скажу, мужик степенный, и единая жена при нем, еще в соку. У ветрового тоже одна, но стервь подколодная – хуже петли окамененой его держит, где уж тут на сторону глянуть. А вот огневой – тот хват, для мальца своего сопливого уже чуть ли не десяток жен набрал, да только сам их и голубит. Такому девку не кажи.
Все, что хотел, Харр теперь знал ценой самого невинного вранья.
– Ну спасибо, отец, потешил ты меня, – проговорил он, подбрасывая в воздух свое творение и ловя его на лету.
Крошечный треугольничек чиркнул по бледному диску солнца, словно намереваясь разрезать его на две половинки. Ладно, надо отойти подалее от кузни, а там можно будет и выбросить ненужную железяку. На Тихри ведь луки да стрелы считались оружием позорным, чуть ли не святотатственным, потому как солнцу Незакатному оно было не любо – слепило оно глаза, когда против него целились. Признавали лук только на дороге Свиньи, где никаких законов не чтили.
Он глянул еще раз ввысь – и вдруг замер, пораженный странной мыслью: а ведь тут солнышко блеклое глаз не кололо, следовательно, ничего против лука со стрелой иметь не могло.
– Слышь-ка, отец, – обратился он к ковалю самым шутейным тоном, – а вот ежели бы я тебе такую фитюльку заказал – сколько б ты с меня запросил?
– Ну, тут уж я б тебя просто без порток оставил!
– А ежели серьезно?
– Да за мелкую денежку я тебе таких десяток склепаю.
– Вот и склепай. Только не десяток, а вдесятеро больше.
– Ну?
– Да не «ну», а к вечеру. Держи задаток. И образец.
– Ежели не шутишь, то пополудничай и вертайся – все справлю.
