– Ой, что скажу, что скажу… – запричитала она. – Ты сядь, где стоишь, не то повалишься!
– Ну, говори, да не ври, а я уж как-нибудь устою, – благодушно проворчал он.
– Вижу я, что смурной ты стал, вечерами молчишь все; приучила тебя Мадинька лясы-то точить, вот и решила я перед нею повиниться, что кружала ее разбила, на вечерний уголек к нам зазвать. Подстерегла в проулочке. А она… она говорит, берегусь теперь далеко ходить, в тягости я! Слыхал – это она-то!
– А что она – не девка, что ли?
– Девка, да замужняя! За стар-старым! Да за таким старым, что ежели он на снег-леденец малую нужду справит, то и снег не потает! Так что Шелуда пестуна своего шибко уважил, даром что глазами своими масляными все Мадиньку оглаживал…
– Ты что, дура, мелешь?!
– А чего такого? Или, скажешь, дух ветряной с озера прилетел? Или птенчик ее пуховый не в то место клюнул? Или Солнечный Страж на нее меч свой нацелил?..
– Кончай языком трепать! Устал я от трескотни твоей бабьей, лучше уж у аманта в дому ночевать.
– Уи-и-и…
Сейчас прямо уйти, что ли? А хоть бы и так.
Сдернул плащ с сучка, выскочил вон. В наступившей уже темноте кого-то сшиб с ног, и с истошным клекотом понеслась вдоль по проулочку ополоумевшая со страху и, несомненно, ворованная курица. В другое время Харр поржал бы над мазуриком незадачливым, а птичку догнал и, шею свернув, Махиде презентовал – не пропадать же добру. Но сейчас ему было не до смеху и тем более не до птички, на вертеле жаренной, хотя и допустил он оплошку – в сердцах покинул теплый дом, не повечеряв. Но уж очень круто его забрало; никогда такого сраму не бывало, чтоб девка малая его провела, а тут – здрасте! Отцом объявила. А с какого такого перепугу при первой встрече шарахнулась, твердила все: «Не знаю, ничего не знаю…» И теперь к себе не подпускает, хотя и курице этой полоумной ясно: где уж раз, там и другой, и третий…
Миновал ворота, гаркнув на стражей, которые было его не признали, потопал по улочкам к дому своему башенному. Чуть было в темноте не заплутался, но объявилась голубенькая пирлюшка, полетела впереди, и он ей поверил. Не зря, естественно; мигом привела к незапертой двери (тоже непорядок, завтра наказать телесу, чтоб запоры снаружи и изнутри были самые крепчайшие) и даже внутрь влетела, уж чересчур по-хозяйски. Раскрыл рот, чтобы и ее облаять, но подумалось: вдвоем будет не так тоскливо. Забрался наверх, бросил плащ на пыльный пол и растянулся. Поди, не караванник трехстоялый, и не в таких условиях ночевать приходилось.
Но сон не шел на обиду неутоленную. Все путем, как говаривал Дяхон. Шелуда хоть и кругл, да мордой смазлив и всегда под рукой. А сам он? Говорил же Иддс по-дружески: урод ты.
Со всех сторон урод.
И что его на всех дорогах тихрианских бабы привечали?
Как в смурной тоске заснул, так и проснулся. Встряхнул плащ, потопал по негнущимся зелененым ступенькам вниз. Надо завернуть в амантов дом, распорядиться насчет рухлядишки… Сама собой рука стукнула в рокотанов ставень. Шелуда открыл степенно, неторопливо и, как показалось, нагло. Ни слова не сказав, повел в жилокрутную горницу, ступал как гусак, выворачивая ступни наружу. Харр едва сдерживался, чтобы не влепить ему белым нездешним сапогом в жирный зад, но сдержался – побрезговал.
Мади встретила его тихо и нетрепетно, точеную руку воздела, указывая на протянутые, точно струны рокотала, двойной оплетки жилы – мол, которые срезать велишь?
– Еще два десятка заказываю, но покрепче, – бросил он через плечо Шелуде. – Принеси сырье, выберу.
Шелуда, недовольно надувшись – хотя куда же круглее? – зашлепал прочь. Сейчас дедка кликнет. Харр даже не шагнул ближе, только криво усмехнулся (и сразу понял – ухмылочка-то вышла прежалкая), коротко бросил, сберегая каждый миг, отведенный им на этот разговор – как он сам себе положил, последний.
– Что, Шелуду приветила? А лгала зачем?
Она и отвечать не стала – глядела спокойно, как облачко в озерную воду, и все.
– От кого?.. – прохрипел он и оборвал себя, потому как почудилось – хриплый его полушепот разносится по всему дому. – Скажи: Шелудин кутенок – повернусь и уйду, не увидишь и не услышишь…
– Уйди, господин мой, и позабудь меня. И я забуду. Одно только и буду помнить: сына мне бог твой послал.
И она поклонилась – гибко, все еще по-девичьи.
– Выкрутилась, – зло процедил по-Харрада. – Не обессудь, родишь – все-таки приду поглядеть, в чью масть сынок пойдет. Не укроешь.
– Золотым он будет, как солнышко земли твоей, о котором ты столько сказывал. Для того гляжу я на платок золотой с утра до вечера, и ночью со мной он. – Она разжала кулачок, и с ладошки заструилась полупрозрачная янтарная ткань – ну чисто луч солнечный. – Золотым он будет, и имя ему золотое: Эзерис – что значит…
Шлеп-шлеп – вкатился Шелуда.
Харр потыкал во что-то пальцем, назвал цену какую-то совсем несуразную, круто развернулся на каблуке и вылетел вон.
Эзерис, значит.
А что значит?
К аманту пришел – все из рук валилось.
– Не выспался? – полюбопытствовал Иддс. – Я за тобой посылал – девка твоя открестилась: не ночевал, мол.
