– Тебе, конечно, виднее, но, на мой взгляд, не к нему, а к его судейской должности, которая вот-вот станет вакантной. Кстати, он снова просит дать ему Фируза, чтобы старый душегуб, отходя в мир иной, в последний раз на такое диво полюбовался. Мы ведь только однажды позволяли ему взять с собой младшенького крэга…
– Ни в коем случае! – вырвалось у принцессы почти непроизвольно.
– Да? Вот и у меня возникли сомнения.
– Равнинные крэги сейчас в бешенстве, не знают, наверное, как и расплатиться с нами за своего вожака. И потом, Фируз ведь еще едва оперившийся птенец…
Юрг, заслышав шелковистый шелест, обернулся.
– Легок на помине! – Действительно, оба их домашних крэга, появившись откуда-то со стороны моря, эффектно зависли на секунду над кромкой стены, точно два сказочных вертолетика, а затем разом опустились на нее и принялись охорашиваться. – А знаешь, не такой уж он крохотуля – ишь, кур перламутровый, вымахал аж до папенькиных габаритов! Кстати, я тут недавно наблюдал за тем, как они с Ю-ю забавляются, и мне припомнился твой рассказ о какой-то провидческой картинке, которую ты наблюдала во дворце этого полоумного тихрианского князя. Припоминаешь?
Мона Сэниа почувствовала настораживающий укол под левым ребрышком.
– Да, там был нарисован наш Ю-ю, такой смугленький, что кажется арапчонком; в одной рубашонке он карабкается по камням, а перед ним две невиданные на Тихри птицы…
– Вот-вот. Я тогда только успел его вытереть после купания, как тут эти гуси принялись с ним заигрывать; он и вырвался, вверх по камням полез… Сказочная картина, я налюбоваться не мог.
– Когда это было?
– Судя по всему, как раз в то время, когда ты еще прохлаждалась на Свахе. А что?
Призрачное завихрение струй и капель, рождающее так однозначно угадываемые образы…
– В это же самое время и мне в тумане почудилась точно такая же картина. Разве это не волшебство?
– Ну так я никогда и не сомневался, что в тебе есть что-то от ведьмы… Ой, пардон, только без рукоприкладства – это я, недотепа, хотел тебе нетривиальный комплимент сделать. Но вернемся к нашим баранам, хотя дражайший Пы больше смахивает на упитанного толедского бычка. Значит, даем ему увольнительную, пока он не сиганул в самоволку?
– Ну раз его отцу совсем плохо, у нас нет морального права его задерживать. Только нужно еще раз строго-настрого ему наказать, чтобы держал язык за зубами, особенно – про венценосного покойника. И между прочим, откуда он про своего папашу узнал?
– Родственный нюх, – отмахнулся Юрг.
Она задумчиво покачала головой: совсем недавно один за другим погибали ее братья, а она даже ничего не почувствовала. Никудышная она ведьма, вот что. Но, кроме этого, проскользнула и еще какая-то настораживающая мысль, только Юрг своей присказкой о баранах спугнул ее, и она исчезла, оставив после себя лишь смутное беспокойство.
– Что-нибудь еще?.. – всполошился супруг.
– Нет-нет, ничего определенного. Кстати, у нашего тихрианского князя отец тоже на ладан дышит, и, если случится с Рахихордом неминуемое, мне непременно надо быть рядом с Лронгом, он ведь больше ни от кого утешения не примет… Сколько лет он трупоносом отслужил, только чтобы его отца в темнице голодом не уморили!
– Ну слетай, если так; только не сегодня, ладно?
Но ни через день, ни через два ей выбраться не удалось: нескончаемая суета «этого поросятника», как теперь величал детскую командор, отнимала все силы и время.
И когда она в сопровождении молчаливого Дуза очутилась наконец под ленивым солнышком Тихри, уже по отсутствию девичьего щебета, всегда доносившегося из пестрых палаточек и снятых с колес кибиток, окружавших княжеский шатер, мона Сэниа поняла, что опоздала.
Лронг был в шатре один, и она, приподняв кожаный полог входа, осененного черной траурной ветвью, бесшумно скользнула по вытоптанному ковру к замершему в скорбном оцепенении князю. На какой-то миг замерла, как и он. Что связывало ее с этим тихрианским великаном? Однажды она попыталась найти слово, коим можно было бы наречь их отношения. Наречь… Даже в старинных куртуазных романах такого слова не нашлось. Просто он, как никто другой во Вселенной, умел одарить ее какой-то невероятной полнотой самоощущения: рядом с ним она чувствовала себя и самой прекрасной женщиной, и самым нежным другом, и самой трепетной матерью, и самой своенравной принцессой (да простит ее Юрг!).
Но что же она могла дать Лронгу взамен?
Поднявшись на цыпочки, она обняла его голову и хотела прижать к своему плечу, но Лронг, перехватив ее за запястья, мягко развел руки той единственной женщины в мире, за одно прикосновение которой он готов был отдать полжизни.
– Даже в такой горести, как моя, я не имею на это права, – прошептал он.
– На сочувствие имеет право и последний бедняк, – возразила она.
– Значит, я беднее последнего нищего…
