Спасли положение аларанские боги – никудышные, мелкотравчатые, избираемые каждым жителем по собственному убогому разумению. Не находилось слов, чтобы вот так, перед всеми пересказать все то немногое, что случилось между ним и Мадинькой, а паче того – повиниться в том, чего между ними так и не было (не научил он ее, кобель окаянный, как, подобно пчелке ненасытненькой, снимать каплю за каплей дурманного меду с каждой минуточки жаркой ночи); вот и начал он поносить всех никчемных божков аларанских, и пуховых, и коровых, и копейных, и оселковых, вкупе с мясными, рыбными и хлебными. Как ни странно, и принцессу, и командора эта тема заинтересовала гораздо живее, чем скорбная повесть о Мадинькином недотрожестве, и Харр, чрезвычайно обрадованный тем, что можно увильнуть от щекотливых подробностей, принялся в тонкостях описывать, как он чуть ли не в каждом становище пытался внушить этим тупым аларанцам, что бог-то один на всем белом свете – солнышко щедрое, жизнь всему сущему дарящее.
Ан не вышло.
– Ты там что же, единобожие пытался учредить? – с опаской переспросил Юрг.
– А то!
Подхватил-таки словечко от Дяхона. Всего и прибытку, с Ала-Рани унесенного…
– Вот на казню смертную и напросился через язык свой балабошный, – вставила Паянна, как видно все еще кипевшая от зависти.
– Тебя что, действительно прищучили за все эти ереси солнцепоклоннические? – осторожно уточнил командор.
– Так, да не так… Они ж сами по единому богу тосковали. Вот и получили. А мне – расхлебывай…
– Что, сотворил-таки им нового идола?
– Вот именно. Сотворил. Вон он, у царевны-рыбоньки на коленях пригрелся…
Реакция слушателей была единодушной – как говорится, немая сцена.
– Ну тогда давай все-таки в подробностях! – велел первым пришедший в себя командор.
И пришлось до самой третьей луны повествовать о том, как осчастливленная Мади еще до рождения нарекла сына золотым именем – Эзерис, что значит Осиянный, не ведая, что такое же прозвание предуготовано будущему богу, пришествия которого ожидали полчища м’сэймов.
И про этих скудоумных и, в сущности, несчастных аларанских фанатиков пришлось рассказать со всею доскональностью, а особенно – о их Наивершем, сучонке лживом, который в одиночку заправлял всем этим неисчислимым тупым стадом, а самого менестреля подбивал сочинять для задурманенных людишек песни прельстительные, блаженство послесмертное обещающие. И про странные речи его, когда говорил он вроде как по писаному, обещая приход нового бога вовсе не по молитвам призывным, а по какому-то высшему рассуждению…
– Не понял, – сказал командор. – Поясни-ка, если помнишь.
Он помнил – не зря же в каждую минуту своих странствий старался запомнить все диковинное, чтобы потом пересказать это Мадиньке-недотроге.
– А слова его были таковы: «Бог приходит на землю грешную не тогда, когда узреть его жаждущие молят его об этом. Он на краткий срок являет себя, чтобы бросить в мир семена мудрости, кои, дав тучные побеги, сплотят и возвысят род людской перед той смертной бедою, которая будет грозить потомкам нынешних поколений только через многие годы…» Вот вроде бы так.
– Да, – пробормотал Юрг, – предыстория всех великих религий; только для раннего Средневековья это вроде бы чересчур мудрено. Ну так на чем вы с этим пророком липовым договорились?
Договорились! Пришлось признаваться в том, как он по глупой доверчивости угодил в яму громовую, чтоб молнии-убивицы ожидать, и как исхитрился на свое место Наивершего посадить, да своими руками не придушил – урок наглядный преподал: не убий.
И о скорбной участи Мадиньки пришлось рассказать, что была за грех измены своей сослана в дальнее становище и родила там мальчонку, которого пирлюхи-защитницы теплым своим свечением обогревали, да вот на грех разбойнички с большой дороги подоспели, двери сараюшки распахнули, и люд простой то сияние за ниспосланный свыше знак принял, младенчика-то богом и ославил… Хорошо еще, по чистой случайности и Харра в то становище занесло, представление там было, судбище великое вроде бы разыгрывали. Спас он тогда и Мади, и сына своего… Да ненадолго. Шелуда, строфионий выблевок, зельем опоил, страже продал. За то Завка, амантова дочка, с ним и посчиталась. Ну а потом уж все известно – небось и без суда обошлись, так прямо над прорвой бездонной их беспамятных привязали, приговор наскоро слепленный зачитали, и – привет из края ледяного, бессолнечного…
Он вздохнул и обвел слушателей тоскливым взглядом: все, все, отпустите теперь с миром.
Но командор упрямо мотнул головой – нет, не все.
– Прости меня, дружище, но ты умолчал о главном: как ты здесь-то очутился? Напрягись, вспомни…
