Не обращая внимания на стражей, принцесса оценивающе оглядела этого третьего, инстинктивно угадывая в нем достойного противника (только вот почему на этой земле как-то подозрительно умолк внутренний голос, всегда предупреждавший ее об опасности?). Но и без подсказки было ясно, что развернутые плечи атлета, скользящая плавность шага и безукоризненная скупость движений выдают в нем опытного бойца, стремительного в нападении. Край не по-воински легкого плаща укрывал голову; поверх недешевой ткани была намотана какая-то заскорузлая веревка с бесчисленными узлами. А вот лицо почти ни о чем не говорило – смуглое, молодое, неподвижное. Темные волосы растут мыском от самой переносицы, совсем как у Эзрика, глаз не видно – разглядывает чужаков сквозь полуопущенные ресницы, с ленцой, как заведомую собственность. Хм…
Неизвестно, чем бы кончилось затянувшееся молчание, но тут за стеной затопотали, заперхали; стража вновь подалась в стороны, и кто-то увесистым пинком втолкнул в комнату козла.
Во всяком случае, так показалось принцессе в первый миг. В следующий она поняла, что это некто, пугливо прижимающийся к полу и заслоняющий свою голову белым черепом с раскидистыми витыми рогами.
Незнакомец в парадном плаще, поначалу брезгливо отодвинувшийся, потратил не более двух секунд на оценку ситуации; засим, изобразив наифальшивейшую улыбку, он склонился над распростертым старцем, одной рукой бережно, но твердо отбирая вилорогий череп, а другой ласково касаясь кудлатой седой головы.
– Скажи, почтенный рокотанщик, где милейшая хозяюшка дома сего?
«Почтенный» тоненько взвыл, мотая головой; белые пряди мели пол, струны по углам горестно вторили.
– Загубили мою красу-у-у… Порешили отрока благолепного, покололи глазоньки златоглядные… Во Успенном бору мил-дружок мой покоится, без него не звучать боле струнам рокотановым…
– А рокотаны нам крайне нужны, – вполголоса заметил незнакомец, и носок его мягкого сапожка ткнулся в старческий зад. – Убрать. Поить, кормить вдоволь; среди здешних телесов отыскать парочку посмазливее… мм… на Зверилов вкус. Отрядить сюда в услужение.
Это уже совсем другим тоном, определенно не знавшим возражения. Царек здешний, что ли? Нет, не царек, под плащом угадывается слишком много оружия. Воевода. А еще вернее – атаман разбойничьей шайки, только очень-очень крупной и опасной шайки… Ага, вспомнил наконец и о непрошеных гостях. Обернулся, вздернул подбородок и стал словно на голову выше.
– Где та, что подарила миру Неявленного, снизошедшего до нас, дабы стать на все времена Осиянным? – прозвучал ровный голос, до того бесстрастный, что в нем не сквозило даже высокомерия.
– Ее здесь нет, – точно с таким же царственным хладнокровием отвечала принцесса. – И искать ее ты больше не будешь.
И тогда вспыхнули глаза – желтые, тигриные.
– По какому праву ты, гололобая, смеешь…
Голубая молния не самого мощного, но впечатляющего десинторного разряда ударила ему под ноги.
– А вот по такому.
Трудно представить, кто бы в этом варварском мире не шарахнулся в сторону. Но только не этот. По лицу поползла косая усмешка, стирая с него все человеческое, – осталась только неукротимость, порожденная бешенством.
– Думаешь, меня молниями не пугали? Говори – где сучонка?
Яростный взгляд метался по комнате и, казалось, оставлял в воздухе желтые прочерки.
– Где?!
Пена закипала у него на губах, как у закусившего удила жеребца. Такого никакой страх уже не остановит. Нужно другое. Мона Сэниа торжественно подняла левую руку:
– Предначертано свыше, чтоб никому сие было не ведомо. – Она постаралась, чтобы ее голос звучал как можно полнозвучнее и вдохновеннее, – и получилось, потому как за стеной разом отозвалось несколько рокотанов. – Никому! Ни тебе, ни мне.
– Предначертание – это я!!! – Это был уже просто звериный рев.
Вот так. Последняя степень фанатизма, когда не пугает даже угроза смерти. Это уже не человек, и людские законы к нему неприменимы. Таких нужно просто уничтожать. А ведь красивый был мальчик. Сильный. Бесстрашный. Знала бы, кто его сделал таким, – приказала бы повесить за…
Пальцы сжали рукоятку десинтора, нехотя врубили клавишу предохранителя. Это – не ее мир, и не ей его спасать от всякой нечисти.
– Ты – ничто, – бросила она с отвращением и горечью, одновременно стискивая руку Флейжа и увлекая его в спасительный перелет обратно, на лиловый ковер Игуаны.
Неистовый Тибальд, так огорчительно выдернутый из ситуации, предвещавшей лихую драчку, с трудом сдерживал разочарование, втаптывая один безвинный колокольчик за другим, за неимением лучших противников.
– Ежели мне будет дозволено заметить, – проговорил он, с нарочитой медлительностью засовывая свой десинтор в кобуру, – то этот первобытный общественный деятель явно напрашивался на нечто более ощутимое, нежели отеческое вразумление со стороны представителей цивилизованной державы.
