По вере вашей и будет вам. Кто-то верит в ангела смерти, кто-то в ангела жизни. Третьи – в родовую карму, а ещё есть просто фаталисты. Если падает камень точно в темечко – есть ли шанс вымолить паузу в то краткое мгновение между его соприкосновением с плотью и фактической смертию? Думаю, вряд ли. Наличие либо отсутствие веры в суть мироздания никаким образом не влияет на материальность всего окружающего, включая Духа. Или Ангела. Не важно, на самом деле, какого – Смерти, Света, Хаоса, Энергии или элемента Триединства… Мы все объединены здесь и сейчас одним общим для всех домом – планетой Земля в знакомом нам измерении, со всеми присущими ей стихиями. Управлять ими никто до конца не властен. Но жить с ними в гармонии и взаимном уважении и любви – истинно святое дело каждого обитателя. И не принципиально, видимы ли эти обитатели друг другу, или нет. Тогда и не будет нужды вымаливать в то короткое мгновение перед Вознесением крохи себе на прощение… А время для этого – оно всегда урочно.
Дом на Преображенке напротив бывшего электролампового завода при последних отблесках уходящего дня, казалось, подвисал над проезжей частью Электрозаводской улицы и пялился на случайных прохожих размеренной упорядоченностью одинаковых по размеру и форме, давно немытых снаружи, оконных проемов. Сравнительно недалеко отсюда, менее километра по прямой, расположилась старая церковь, и изредка, в периоды синхронного автомобильно-людского затишья, до обитателей этого дома долетал благовест, призывавший к службе – либо к ранней утренней, либо к поздней вечерней. Не все из них ходили в ту церковь. Недосуг. Многие и не слышали никогда её колоколов. И не знали, что это храм Святого Николая Чудотворца. Исторические корни храма уходили ко второй половине восемнадцатого столетия, когда вся эта территория старой Москвы находилась под бдительным оком старообрядческой общины.
Напротив того храма расположилось кладбище. Оно так и именовалось – Преображенское. Доподлинно неведомо, связывало ли тот дом с тем кладбищем что-либо, кроме мрачных мыслей посетителей и того, и другого.
Стены дома были выложены старыми мастерами, кладка кирпичная. Раньше красный каленый кирпич пекли другой совсем, не чета современному. Да и клали его по-особому, зачастую через плеть да кровь людскую: дом-то ненамного моложе той бывшей старообрядческой обители, что в далеком прошлом Успенской часовней на Преображенском погосте именовалась.
Войдя в подъезд, случайный посетитель даже с малой толикой воображения представляет себе барские конюшни: вот стойла справа и слева, выстланные душистой соломкой, и прям вереница их, а там – и гнедые, и серые, и в яблоках; ржут. Над людьми, наверное, которые после ещё будут долгие десятилетия жить и рожать, и растить тут себе подобных. Ну, чай, лучше, чем в землянках-то, поди.
А случайный медиум на входе насторожится: вот шорох нездешний, а там наверху тень на стене, да вроде как от пустого места – видимо, и не тень вовсе, выходит-то, а облако призрачное. Приглядишься – и верно ведь, что женщина в платочке маячит, да боязливо плечами хрупкими ведёт, рукой помахивая. Старенькая, тутошняя, и умерла не так давно, без посторонней помощи, а всё неприкаянная мечется: при жизни детей ей не доставало, а сейчас так хоть душу с ними отведёт, причем буквально – просочится сквозь стены кирпичные, расположится рядышком и играет с Глебушкой. Тот смотрит на неё внимательно, кивает в ответ на её байки и смеётся звонко – знает, что бабушка ребёнка в обиду не даст и от угла острого иногда висок мальчишеский отведёт, и к огню открытому не подпустит, да и сглаз соседский на себя примет, крестом отрядит. Ей, бабке старой фантомной, и в этом благодать райская.
Пройти вглубь узкого мрачного прохода, и слева в стойле чувствуется угар пьяный, справа – мать, дочь родную сукой называющая; а сверху и снизу потоки мыслей помоями сквозь шаткие половицы на головы себе подобных просачиваются, матом кроя соседей и работодателей, и государство в придачу, якобы загнавшее их всех в дебри долговых обязательств и глухомань кибернетических отношений.
Мрак. Слёзы. В каждом стойле смерть. Не то чтобы она сама по себе – зло: нет, отнюдь, если только не в собственной петле и не от осколка зеркала на своём запястье. Но всех людей, сгрудившихся в этой плоскостной реальности на конкретном пятачке земли в доме на Преображенке, связывает одна еле уловимая трагическая линия.
Квартира 66. Символично, но не верно.
Квартира 55 – дважды символично, но в итоге-таки не верно.
Совпадение ли? Нет, ибо вера в совпадения – удел сомневающихся, которые по сути не верят ни во что.
Сергей вышел из подъезда, и, пройдя направо вдоль вереницы окон, очутился у небольшой арки с проходом во двор. Дом давил своим коробочным массивом и напичканной судьбами энергетикой. Осенний московский ветер колюче метался среди пустых скамеек и детских горок. В песочнице лежали лопатки и яркие разноцветные формочки. Взгляд вепса упёрся в клочок бумаги, беспомощно трепыхавшийся нижним оборванным краем на тонком стволе молодой берёзы. Верхний держался на скотче, и можно было разобрать, что кто-то просил помощи в поиске человека. Романенко приблизился и механическим жестом расправил старое объявление. На него с отпечатанного на принтере фото глянули глаза… немолодой мужчина… очень уставший взгляд из-под насупленных бровей.
«Учитель», – пронеслось в голове…
