Был бы в этот проклятый миг в Одессе, точно бы сорвался и начал вершить правосудие физически.
Соня вздыхает. Тонко. Прерывисто. Со свистом.
Расширяет глаза. Смотрит на меня так же, как и я на нее, не мигая.
А когда, наконец, приоткрывает губы, чтобы дать ответ на заданный мною вопрос, я вдруг понимаю, что не готов его услышать. Слишком свирепый замес за ребрами происходит. Меня, блядь, просто порвет, на хрен, на микрочастицы, которые позже будет не собрать.
– Подожди, не отвечай, – сиплю, касаясь ладонью Сониной нежной щеки. – Я пойду… – голос с хрипом срывается. Теряя возможность говорить, с рваным вздохом и с жестким нажимом тру пальцами свободной руки часть своего лица: крыло носа, уголок глаза, бровь. Опускаю взгляд. – Пойду пройдусь немного… Нужно успокоиться… Ты как? Нормально? – говорить все тяжелее, но я заставляю себя посмотреть на нее.
– Я – да… А ты?
Читаю в ее красивых глазах беспокойство, и даже с ним с трудом справляюсь. Не в силах вымолвить ни слова, сжимаю зубы и просто киваю.
Схватив со стола сигареты, пихаю их в карман штанов и, пошатываясь, валю на выход. Меньше минуты утекает, прежде чем за спиной хлопает дверь подъезда, но облегчения я не ощущаю. Напротив, чувствую, шманает все сильнее. Двигаюсь на каком-то автопилоте. Огибаю многоэтажку. Буквально за угол захожу и отпускаю себя. Издавая накопившиеся непонятные, но определенно дикие отрывистые звуки, яростно атакую кулаками стену здания. Вбиваю, сдирая казанки. Чувствую, как кровь стекает по напряженным рукам. Чую ее запах.
Но не останавливаюсь, пока физическая боль не становится настолько сильной, чтобы убрать фокус с душевной агонии. Пока она не заставляет меня застонать и на выходе сил снова всем телом крупно задрожать. Пока притесненные за грудиной страдания не выпархивают из меня духом черной птицы и, покружив коршуном, не замирают сзади, обнимая крыльями и заслоняя ими весь остальной мир.
Тогда прислоняюсь к шершавой стенке голой спиной и со сдавленным стоном съезжаю по ней вниз. Едва задница касается цемента, из груди выбивает воздух. Я водружаю на колени руки, сцепляю их в замок, притискиваю к губам, натужно вдыхаю носом и даю волю всем остальным эмоциям.
Не знаю, кто придумал, что слезы дарят облегчение. Для меня они как ртуть. И сдержать их не могу – сосуд разбит, и выцеживать адски мучительно приходится – скупые, жгучие и чрезвычайно токсичные капли.
Это какой-то пиздец… Полный пиздец… Лютый пиздец!
Столько ужаса, боли, испытаний и душевных мук причинено Соне по моей вине. Я просто не знаю, чем все это перекрыть. Я, блядь, просто не знаю!
Не представляю, как она после всего впустила меня в свой дом. Не представляю… Блядь… Блядь… Допираю, насколько сильно Соня меня любит, и, сука, захлебываюсь гребаными слезами, как желчью. Задыхаясь, размазываю соль по лицу вперемешку с кровью, которая покрывает кисти.
Все причастные к пережитому Солнышком кошмару, конечно, твари. Но подвел ее именно я. Тут-то и вылезает проблема.
Себя мне как наказать?
Возможно ли при таком раскладе искупление? Мое желание быть с Соней, несмотря ни на что – это любовь? Или все-таки махровый, мать вашу, эгоизм?
Ответов не нахожу, сколько не ломаю голову.
Едва дыхание восстанавливается, вставляю в рот сигарету. Одну, вторую, третью… Дымлю, пока демон паралича не сковывает измученную душу и не притормаживает психопатическую работу мозга.
Никогда мне не вытравить из своего сознания эти слова. Уже понимаю: сколько бы времени не прошло, буду помнить Сонин голос, ее взгляд и свои собственные эмоции. За грудиной для них отдельная емкость – новая смертельная рана.
Если бы Соня шагнула в бездну… Моя жизнь тоже бы в тот же день закончилась. Я бы не сомневался. Я бы, блядь, в принципе не думал. Потому как одно дело – существовать вдалеке от нее, но знать, что у нее все нормально. И совсем другое – пытаться продолжать жить, когда ее на этой гребаной планете уже нет!
Возвращаюсь в квартиру тихо. Открываю дверь ключами, которые прихватил, когда уходил. Целенаправленно шагаю в ванную. Не хочу, чтобы Соня видела меня в крови. Только вот даже после душа выгляжу, мягко говоря, паскудно.
Рожа дико опухшая. Глаза тупо убитые и жутко красные. По всему телу свежие царапины. Костяшки сбиты до мяса.
Да уж… Красавчик.
Шляпа. Просто пизда.
Но делать нечего. Вытираюсь и, обмотав бедра полотенцем, иду на кухню, откуда доносится жизнь.
Соня стоит у плиты и что-то помешивает в кастрюле. Зрелище немного сбивает с толку, ведь я никогда не видел, чтобы она готовила. Но я не заостряю свое восприятие. Вдыхаю и заставляю себя заморозить воспаленную чувствительность. Иначе не вывезу.
– Я думала, что ты уехал, – бормочет Солнышко, не оборачиваясь.
