– Эти парни… А точнее, молодые мужчины, потому как у некоторых из них уже есть свои семьи. Так вот, все они являются представителями очень влиятельных семей региона. Это внушительная поддержка. Теперь я понимаю, что твоему Георгиеву нужны были не столько финансовые вливания, сколько подкрепление. Похоже, он вознамерился создать свой собственный синдикат власти. Так как Александр уже от своей семьи почти откололся, остались только Машталеры, которых, судя по всему, они и намерены задавить по всем фронтам.
– Возможно, – шепчу я, снова хватаясь за стакан с соком. – Я в этом ничего не понимаю. И, честно говоря, не хочу разбираться.
Не знаю, что конкретно задумал Саша, но сейчас мне становится очень-очень страшно. За него. Он ведь понимает, кто такие Машталеры. И все равно действует, рискуя всем.
Господи…
Горло перехватывает спазм, я с трудом проглатываю напиток.
– А что с проверкой прокуратуры? Разве она не должна была уже завершиться? – выдыхаю я, чтобы сменить тему.
– Да, она завершена. Сейчас я готовлю дело в суд.
– Значит… Удалось все-таки что-то найти? – удивляюсь я. – На Сашиного отца будет заведено уголовное дело?
– Конечно.
– Он уже в курсе?
– Полагает, что в процессе сможет откупиться.
– Не сможет?
– Конечно, нет. Дело будет на моем личном контроле до вынесения приговора.
– А как же… Как же Людмила Владимировна?
– С ней не так просто.
Стыдно должно быть Полторацкому… Но смущаюсь я.
– В каком смысле? – мой голос звучит несколько взвинченно. – Неужели она останется безнаказанной?
– Профессиональных нарушений комиссия не обнаружила. Но я продолжаю работать.
В каком смысле, интересно?! Потрахивая ее по гостиницам?!
Злюсь и тотчас стыжусь своих мыслей. На эту ведьму плевать, но думать в негативном ключе о Тимофее Илларионовиче мне почему-то неприятно.
– Людмила Владимировна понимает, что ее мужа могут посадить? – тараторю я. – Наверное, в бешенстве… Она ведь любит его!
Выпаливая очевидную ересь, внимательно наблюдаю за мужчиной. Впрочем, зря. Никакой острой реакции мои слова у него не вызывают.
– Она пока еще тоже верит в то, что сможет решить эту проблему, – выдает Полторацкий весьма загадочный ответ.
В каком смысле верит? Он сам ее в этом убедил? Поэтому она с ним спит? Какая мерзость!
– Боже… Кругом одни подонки, – не сдержавшись, заявляю я.
Благо Тимофей Илларионович этот выпад на свой счет не воспринимает. И даже никак не комментирует. Спрашивает, когда Саша обещал приехать. Я вру, что мы не говорили об этом, хоть и понимаю, что о приезде он в любом случае узнает.
– А вы теперь будете постоянно в Киеве?
По-моему, это очевидно, раз проверка закончена.
Но…
– Нет, не постоянно, – отвечает Полторацкий. – В Одессе еще осталось много нерешенных вопросов.
– Ясно, – выдавливаю я. – Ну… Мне пора. Вечером на смену, нужно подремать.
– Да, конечно. На связи, София.
Заставляю себя, как обычно, улыбнуться ему на прощание. И с неспокойным сердцем покидаю ресторан.
Полученная на этой встрече информация весь день не выходит у меня из головы. Ничего поделать не могу, сильно тревожусь за Сашу. Порываюсь даже ему позвонить. Останавливает тот же страх, что могу тем самым как-то подставить его. Сплю совсем мало. Только на работе немного отвлекаюсь. Хотя и во время обслуживания несколько раз едва не срываюсь на особо тошнотворных клиентах.
– Ты сегодня сама не своя, – замечает Нина во время перерыва. – Не разговариваешь, совсем мало улыбаешься… Все в порядке?
– А, да… Месячные. Живот дико болит, – нахожу достаточно правдивое объяснение.
– Обезбол?
– Не берет.
– Засада.
– Угу.
До конца смены я дорабатываю, с трудом сдерживая слезы. То ли боль усиливается, то ли я просто вдруг чересчур себя жалею. Наверное, все-таки второе, ибо дома мне становится значительно лучше. Особенно когда выхожу из ванной и вижу висящее сообщение от Саши.
Я укладываюсь под одеяло, сворачиваюсь в клубок и, машинально наглаживая ластящегося Габриэля, набиваю ответ.
Он заказывает машину для меня каждый день. Следит по приложению, пока я нахожусь в пути. А пару минут спустя, если не находится на каком-то чертовом мероприятии, пишет. Сегодня, вероятно, где-то был, потому что прошел почти час, как я вернулась домой.
Я смущенно прочищаю горло и, включая камеру, цепляюсь взглядом за Габриэля.
– Что?
Кажется, что он меня осуждает.
– Прекрати так смотреть. Да, я дурочка. И что? Я люблю его. А ты сам, очевидно, никогда не влюблялся, поэтому не понимаешь, каково это.
Габи мяукает в ответ, и звучит это определенно презрительно.
– Вот вырастешь – поймешь! – заявляю я.
Но камеру все-таки выключаю.
Уговаривать Сашку, конечно, не приходится. Он, похоже, в отличие от меня, не колеблется ни секунды. Минуты не проходит, как прилетает изображение.
