Она врубила ионную тягу на сто десять процентов и запустила «Чарльз Мэнсон» вниз по минутной стрелке. На расстоянии в шестьсот футов, когда все ожидали, что Каанг сбросит обороты, она ничего не сделала; а потом на прежней невероятной скорости заставила корабль перекатываться, скользить, юлить и кувыркаться, словно перенеслась на семь месяцев назад, когда только села за штурвал корабля. Она задавала направление основными двигателями, а маневровые запустила на тридцать процентов выше уровня перегрузки — два сопла взорвались через десять минут, третье — через пятнадцать, но Каанг не обратила внимания на сирену, выполняя прежние маневры вокруг «Веры», но в этот раз на расстоянии всего в тысячу шестьсот футов, из-за чего у Нее оставалось меньше времени на перевороты. Но Она успевала; хотя Ее основные двигатели были повреждены, маневровые по-прежнему функционировали и били струями по всему корпусу, пока «Вера» солировала на них, так же как Каанг. Два корабля искушали друг друга, играли друг с другом, словно лезвия ножей в руках невидимых, но почти равных соперников. «Ее пилот, — подумала Каанг, — хорош, но он — не урод вроде меня. Почему же я никак не могу найти урода, похожего на себя?»
Через двадцать три минуты сирены бормотали по всему кораблю, в оповещения о повреждениях вплелись низкие ноты, предупреждающие об угрозе целостности корпуса, но Каанг не обращала на них внимания. Будет трудно, говорил Фурд, Она не хочет, чтобы мы там оказались. Каанг не знала почему, но ей было все равно. Она понятия не имела, что они увидят, когда сумеют зависнуть по левому борту «Веры», что станут делать; это уже находилось вне ее ведома. Она забыла обо всем, кроме обязанности маневрировать, нагромождая движения друг на друга, пока «аутсайдер» не остановится у Ее невидимого, левого борта. Время шло — прошло почти тридцать минут, — и каждый новый ход приближал «Чарльз Мэнсон» к цели, а каждый переворот «Веры» чуть запаздывал. Она все быстрее подступала к тому, когда станет слишком поздно.
Каанг сплела целую сеть, не выходя из окружности радиусом в тысячу шестьсот футов. Если бы она оставляла за собой видимый след, тот напоминал бы путаницу направляющих лучей. Равновесие уже исчезло, но на лице пилота не было заметно и следа радости. Ее руки превратились в смутное пятно, парящее над консолью, от их прикосновения «Чарльз Мэнсон» заходился в конвульсиях, но, казалось, Каанг по-прежнему не торопится. В помещениях корабля бормотало все больше сирен и сообщений, предупреждающих об угрозе целостности корпуса, на экране вспыхивало все больше тревожных символов, но Каанг не обращала на них внимания. С каждым движением она закрепляла преимущество, приближалась к заключительному обходному маневру, но с каждым движением в «аутсайдере» что-то взрывалось, ломалось или отказывало. Она прекрасно понимала, что делает с кораблем, не нуждаясь во всплывающих сигналах и сиренах, понимала, что он на пределе. Она собственными руками убивала его, лучше Фурда зная о том, насколько «Чарльз Мэнсон» живой.
Каанг почувствовала то, что случится, еще до того, как оно произошло. «Вера» не включила маневровые двигатели; Она сдалась.
Пилот прервала маневр, инерция медленно, по дуге протащила «аутсайдер» над «Верой», после чего он снизился напротив Ее левого борта. По всему кораблю с шипением от сжатого воздуха распахнулась аварийная упряжь. Как будто «Чарльз Мэнсон» перевел дух.
Каанг наконец остановила их на расстоянии ровно в одну тысячу шестьсот двенадцать футов от «Веры», и тогда они увидели.
Два огромных кратера в левом борте, один в районе миделя, другой около кормы, никуда не исчезли. Она не залечила их чудесным образом. По краям и внутри виднелась изогнутая сеть каркаса, а сами отверстия пульсировали прежним неназываемым цветом. Он переливался разными известными людям оттенками, но не становился ни одним из них.
Кратеры уходили по меньшей мере на пятьдесят футов внутрь корпуса. Из них уже ничего не изливалось. На поверхности можно было разглядеть обломки, но чем глубже, тем необычнее становились пробоины. В них висела тьма, казавшаяся то ли бездонной, то ли бесконечной: занавесь чего-то — не газа, не жидкости, не твердого материала — с завитками, как у муаровой ткани. Она напомнила Фурду узоры на форзацах отцовских книг.
Кратеры, пульсируя, то фокусировались, то размывались, их видимая глубина росла и уменьшалась с изменением света. Иногда они казались настолько глубокими, насколько действительно были. Иногда же проникали дальше ширины Ее корпуса, прокладывая коридоры куда-то еще, в пространство, забитое мусором. Они походили на фотокамеры, снимающие фотокамеры, снимающие фотокамеры, и так до бесконечности. А потом свет смещался, и кратеры превращались в то, чем были на самом деле; нечто такое, что никто и никогда не делал с Ней прежде.
