Пришелец с «Веры» не кровоточил маслом, из него не посыпались механические внутренности. На месте разреза поверхности были гладкими и твердыми, как будто рассекли камень, ни полостей, ни деталей. Части тела на секунду замерли, потом столь же чисто распались надвое, еще раз, и еще, и еще, пока останки не стали настолько крохотными, что человеческий глаз их уже не различал, а затем они превратились в ничто. Правда, оно продолжало делиться, становясь ничем до бесконечности.
На экране появились изображения с двух других визоров. Там шли такие же сражения серебра против мрака.
Серебряный паук рассек двух противников надвое и вернулся к раскопкам. Но один из поверженных — темное сферическое тело разрезано почти пополам, пустая часть с вывалившимися пружинами внутренностей волочится позади — подполз к нему на трех оставшихся лапах. Казалось, им двигала храбрость, но на самом деле это было не так; черный паук, как и ракеты Фурда, не признавал во вселенной ничего, кроме собственной программы. Он отрезал ногу пришельца в районе третьего сустава, и тот сразу распался, разделился, превратился в пустоту, как будто жаждал этого.
Пять черных окружили серебряного. Он подпустил их поближе; затем с балетным изяществом закружился, повернувшись сначала на одной, потом на другой вершине треугольника, распарывая когтями противников. Каждый удар приходился в цель. Черные отступили. Наконец один ухватился за коготь пришельца и отрезал его по суставу. Они подождали, пока чужак не начал делиться — тот проделал это почти с радостью, как будто распад был даже более важен, чем разрушение корпуса, — а потом набросились на следующего врага.
На экран пошли данные с других визоров, тот перетасовал их, затем разделил, выложив целую мозаику. «Чарльз Мэнсон» побеждал. Только одна сторона сражалась коллективно; другая боролась в перерывах между атаками на корпус и только поодиночке против сразу нескольких противников. Чужаки никогда не помогали друг другу и, кажется, даже не понимали, что так можно.
Экран дал более широкую панораму. Пауки вырыли в обшивке «Чарльза Мэнсона» около двух сотен ям, причем некоторые забрались на опасную глубину. Вокруг каждой теперь шла битва, над каждой парила колонна из обломков, к которым теперь прибавились расчлененные тела черных синтетиков. Вся картина напоминала больной индустриальный пейзаж, утыканный дымовыми трубами, где с неутомимой безучастностью, подобно огромным вшам, сражались друг с другом создания без лиц, голосов и личностей.
«Чарльзу Мэнсону» еще никогда не приходилось отражать атаку синтетиков противника, а «Вера» никогда не показывала и не использовала своих. Оба корабля в какой-то мере были осквернены, но вместе они создали вот это. «А мы хорошо работаем в команде», — мрачно подумал Фурд, наблюдая за панорамой, разворачивающейся на экране. Тахл выпускал и прятал когти, Кир машинально облизывала губы. Что чувствовал Смитсон, было непонятно, а Каанг закрыла лицо руками, но Фурд приказал ей прекратить.
Экран вновь рассыпался мозаикой отдельных сражений. Он увидел закономерность и посчитал ее стоящей внимания. По отдельности пауки «Чарльза Мэнсона» не могли сравниться с противниками. Их уничтожали, даже когда они группой атаковали одного чужака. Но программа нашла выход. Стоило им отсечь пришельцу любую, даже небольшую часть тела, как тот переставал функционировать и начинал делиться до полного исчезновения с такой готовностью, словно только того и хотел.
«Что тебя создало? — подумал Фурд, вглядываясь в „Веру“ через расстояние в тысячу шестьсот футов. — Что ты такое?» Она выглядела и вела себя как корабль, получала повреждения, имела внутреннюю структуру — та по-прежнему была видна в кратерах, озаренных не имевшим названия светом, пока корабли летели рядом сквозь темноту Пропасти. И обломки, излившиеся из пробоин, которые в каждом фрагменте заново проиграли взрывы от ракет, а потом сгорели, исчезли без остатка. И серебряный пейзаж. И самопоглощение, и превращение массы в энергию, распространявшееся по Ее изувеченному телу спиральными муаровыми узорами.
И вот теперь серебряные пауки, которые легко могли распороть обшивку «Чарльза Мэнсона», расчленить синтетиков «аутсайдера», но делились, превращались в ничто, стоило отрезать от них хотя бы малую часть, словно они могли быть только целым или ничем. И, потеряв целостность, они, казалось, хотели стать пустотой, и это увидел экран мостика. Решающий фактор в битве.
Экран показывал цифры. Пятьсот против двухсот сменилось четырьмястами против ста пятидесяти, а потом в сражении произошел перелом: триста пятьдесят против восьмидесяти, триста против двадцати. Экран запечатлел конец последнего серебряного паука. Он располосовал шестерых противников, а за секунду до неминуемой гибели отсек себе конечность и разделился, превратившись в ничто.
