Полька рыдала и проклинала себя за то, что выпросила полотенца у Марфы; Инесса Павловна, уверенная в том, что ее расстреляют, писала огрызком карандаша письмо Леве, которое, она знала, потом найдут и передадут заключенные. Лариса Ломакина была спокойна, а Рябова не могла встать с постели, ее мучил кашель. Она так устала от болезни, что впервые не боялась умереть. Ей было безразлично.
Ирина с ужасом смотрела на хаос, воцарившийся в бараке. Она чувствовала страх перед неизвестностью и смертью. Никогда она не знала, что значит бояться умереть. И теперь она боялась умереть.
Она не могла понять, почему не было Ларионова. Он ничего не знал, иначе не поехал бы в Новосибирск. Или знал и уехал, чтобы обелить себя?
Она закрыла лицо руками от мыслей о смерти и о нем. Она долго размышляла, потом взяла клочок бумаги и, как Инесса Павловна, стала быстро что-то писать. Записка предназначалась Ларионову на случай, если ее расстреляют. Она была короткая и говорила: «
Руки Ирины слегка дрожали, она старалась сдерживать страх. Неминуемость гибели теперь была так близка, что Ирина убеждала себя, что единственное, что она могла сейчас сделать правильного, – это не верить в гибель. Она словно сгруппировалась, сжалась до горошинки в ожидании утра.
Она лихорадочно перебирала в голове все возможные ситуации и образы из своего прошлого, которые могли бы помочь ей найти силы, но ничего не помогало. От страха мысли прыгали с события на событие, тысячи несвязанных картин проносились в голове и разлетались осколками сознания по бездне паники разума. Ужас нарастал, и когда она уже была близка к истерии, вдруг что-то внутри ее ослабло, словно натянутые до предела канаты вдруг были кем-то отпущены.
Есть же высшая сила! Ирина почувствовала ком в горле. Есть что-то или кто-то, кто не даст ей погибнуть. Кто-то важнее ее и всей их жизни, мудрее их всех. Разве может она теперь умереть? Она не хотела этого и молила Его о спасении. «Вот! – пронеслось вдруг в ее голове. – Жизнь! Ничего нет важнее жизни! Ничего ценнее жизни! Я слаба, труслива, низменна, проста. Я не могу жертвовать своей жизнью, не могу отдать ее даже за чью-то жизнь. Я не способна на высокие поступки, цена которым моя жизнь! Только жить и жить! Жить и жить! Ничего нет лучше жизни».
К часам четырем утра в бараках вдруг все стало стихать. Трупы людей были вынесены Охрой; обезумевших отвели в ШИЗО. Люди перестали стенать, плакать, говорить, ходить. Каждый занял свое место, кто-то даже уснул, устав от борьбы со страхом и ожидания конца.
В женских бараках было даже тише, чем в мужских. Женщины под утро стали говорить о прошлой жизни; о семьях, о счастье, о мечтах – словно все почувствовали, что в последний миг надо говорить о самом хорошем.
Ирина смотрела на них, понимая, что она их любит: и воровку Клавку, и Варвару-бригадиршу, которая заставляла их работать, как вьючную скотину, и Анисью – всех. Теперь она будет знать о них то, чего никогда не знала, – они были дороги ей.
Верующие женщины молились; молилась и Забута на своем коврике. Она была спокойна, как Сфинкс.
– Ты не боишься? – спросила Полька Забуту, когда та закончила.
– Нет, – просто сказала она. – Аллах милостив. На все Его воля.
Клавка покачала головой.
– Хотела бы я так верить, – сказала она искренне.
– Вера нас всех спасет, – говорила мать Вероника, проходившая мимо с лицом мученицы Катерины перед самопожертвованием на колесе. – Вера.
Ирина проводила ее взглядом с тоскою. В чем была ее вера? Она верила в Бога, и только сейчас она стала понимать, что означала вера – безотчетное доверие высшей силе, знающей, умной, доброй. Но Ирина с грустью подумала, что человек идет к Богу лишь с просьбой или от страха потерь. Когда не у кого больше ни искать защиты, ни просить о помощи. Как беспредельно узка была это дорожка к Нему…
Варвара-бригадирша расчесывала гребнем волосы и кивнула девчатам:
– Не дрейфить! Нас голыми руками не возьмешь. Мне еще внуков растить.
Ирина подошла к вагонке Клавки.
– Клава, – сказала она тихо, – нас хотят убить. Мы не можем так просто позволить им это сделать. Мы должны объединиться. Их меньше нас. Я уверена, мужчины сейчас обсуждают то же самое. Они не станут стрелять во всех подряд. Я хочу бежать.
Клавка села на вагонке, ошарашенная поначалу словами Ирины.
– Шансов мало, но это лучше, чем покорно подставлять лоб под пулю, – закончила Ирина.
Клавка закурила махорку и помолчала.
– Дело ведь толкуешь. Хорошо, я организую наших, ты – своих. В случае чего, бежим с мужиками малыми группами.
– Я знаю, куда идти, там помогут, – сказала спокойно Ирина.
