В тот вечер Денис Паздеев патрулировал зону и, проходя мимо первого барака, услышал женский вой. Он знал, что умерла Рахович, и подумал сначала, что женщины оплакивали ее смерть. Но так как он был весьма любознательным молодым человеком, то подошел вплотную к бараку и послушал разговор женщин через его располагающие стены. Он понял, что они хотели от Федосьи, и глаза его вопреки ожиданию наполнились слезами. То, что казалось мелочью в жизни на свободе, вдруг стало приобретать важный смысл на зоне.
– Есть еще одно, что мы можем сделать, – узнал он голос Забуты, – мы можем помолиться.
– Ты Аллаху молишься, а другие Христу, – тихо сказала Полька, – а мы должны одному Богу молиться, чтобы вся наша сила шла туда как одно.
– А разве это имеет значение, кому? – сказала Инесса Павловна. – Важно, о чем и как.
Забута постелила на пол барака какой-то лоскут тряпья и встала на колени. Долго она шептала что-то и наклонялась вперед, касаясь лбом пола, а потом словно омывала водой лицо.
Клавка усмехалась, а многие смотрели на нее с интересом, понимая, что совершала она в этот момент молитву, но не такую, какую они видели прежде в своих православных церквях. Она так же стояла на коленях и приклоняла голову к земле, как делали это христиане, так же шептала что-то, прося у Бога то, что просили все люди – и христиане, и евреи, и все, кто был в лагере, – за своих близких, и за свою жизнь, и за свободу, которой им хотелось. Только руки ее не ходили ко лбу, потом вниз к груди, потом направо, потом налево, а складывались ладошками вверх, как будто она набирала в них воды и омывала лицо.
Инесса Павловна почувствовала, как слезы сдавили переносицу, как потом они потекли из ее глаз впервые за несколько месяцев с момента ее ареста и капали тихо на руки, ее изувеченные работой и морозом руки пианистки. Она думала о Леве и о том, как сейчас ему страшно и тяжело в лагере без нее, без их любви, и что до сих пор ничего не знает о его судьбе; думала о доме на Малой Грузинской, где она родилась и выросла, где было всегда много людей, и смеха, и счастья; но больше всего она думала сейчас почему-то о них – обо всех людях, которые жили на ее глазах в несчастье и боролись за свою жизнь, и многие умирали прежде, чем их освобождали. Она думала о людях в поездах, вспоминая страшный этап и страдания, которые не она, как ей казалось, испытывала тогда, а те, другие, остальные люди, которые хоронили у дороги умиравших от голода и болезней детей и потом садились и ехали дальше, навсегда оставляя свою надежду у той дороги, где потом закапывали их близких – кое-как, наспех, словно стыдясь этого убийства и не желая о нем помнить.
А потом она плакала оттого, что они стали так сильны и дружны с этими разными женщинами, и она почувствовала впервые, что такое Бог, когда смотрела на Забуту, почувствовала, что Бог – это непреклонная надежда человека на спасение. Инесса Павловна знала, что сейчас Забута молилась за них всех, и она открыла незыблемую о себе истину, что никогда больше не сможет смотреть с предрассудками на людей, печься об их принадлежности, потому что не религию в тот момент видела в Забуте, а веру. Она знала, что Забута просит Бога, и что теперь он для всех был един.
Когда Забута закончила молитву, она села на свою вагонку и сложила тряпку. Клавка спрыгнула с верхней полки и бросила на вагонку Забуты кусок сахара.
– Съешь, что ли, – сказала она небрежно. – И вот еще что: сможешь мне кофточку вышить? Страсть как хочется красоты.
Забута взяла сахар и кивнула.
Паздеев вытер слезы и, стыдясь своей слабости, начал озираться по сторонам – не видел ли кто его плачущим. Он смотрел в лилово-зефирное сибирское небо, с которого словно с ускорением падал снег, и ему показалось, что действительно сейчас Бог должен слышать их.
Часовые на вышках мерзли от ветра. Кого было охранять и от кого? Ближайший населенный пункт был Сухой овраг, до которого дойти по снегу в лютый мороз двадцать километров мало кому под силу. Метель мела в эту ночь особенно яростно, раскачивая фонари.
Над воротами в лагпункт фонарь то отклонялся, скрывая во тьме лозунг над ними, то, наоборот, освещал его. На растяжке было написано: «Труд – путь к благоденствию и счастью народа»; пониже висел лозунг с более мелкими буквами и гласил: «Дадим в 1937 году стране 500 000 кубометров леса». Денис почувствовал особенную горечь, вдумываясь в эти лозунги: под вой женщин в бараке и вьюги, закручивающей снег на плацу, эти слова казались ему не смешными и пошлыми, а насмешливыми и подлыми.
