Вера и Мера полностью

Если человек живет в религии Бога истинного, то таинства будут иметь место тоже, но не как бедствия и непредвиденные тягости, а как отсутствие бедствий. И если человек захочет что-то сделать «как лучше», то в жизни будет еще лучше, чем определённое им по оглашению «как лучше», к которому Бог «как всегда» добавит неизвестные человеку умолчания, объемлющие определенные человеком оглашения. Это же касается и объединений верующих Богу: племен, народов. И на этой основе изживается в обществе конфликт между религией и наукой, поскольку Божий промысел внутренне не антагонистичен и в нём нет места конфликту Его религии и Его же науки.

И в вере непосредственно Богу — среди других неисчислимых таинств — Бог дарует человеку чувство Божией меры: благодаря ему человек чувствует и предвидит границы, перейдя которые, он утрачивает компетентность, а его самочинные действия могут войти в конфликт с Высшим промыслом. Основываясь на чувстве меры, человек может заблаговременно остановиться или изменить направленность и характер своей деятельности, поскольку он различает ситуации, в которых ему дано Свыше предвидеть и управлять случаем — мощным орудием Провидения мгновенного действия с далеко идущими последствиями, а в каких предвидеть не дано Свыше.

И если человек верит Богу и прислушивается к дарованному ему чувству Божией Мhры, то единство смысла и будет таинственно соблюдаться на основе не ограниченных Божьих умолчаний, объемлющих всю жизнь всех и каждого и лежащих в основе ограниченных человеческих оглашений.

В эгрегориально-магических же религиях, основанных на вере в Бога и в таинства, оглашения не проистекают из Божьих умолчаний, но служат прикрытием невежества служителей культа и лицемерия их хозяев, посягающих поработить людей.

9 — 15 февраля 1999 г.

Сказанное о таинствах Жизни и таинствах покрoва для лицемерия и невежества, вовсе не выдумка, которую мы пытаемся обосновать ссылкой на единственный эпизод из жизни Н.А.Мотовилова, возможно, что как-то уклонившегося от того, что подразумевается под словами «истинная православная вера» её искренними сторонниками и вероучителями (это самое простое, “убедительное”, но ни к чему не обязывающее объяснение эпизода с духом нечистым для фанатиков обрядоверия, “святоотеческих преданий” и т.п.). Таинства, изглаживающие из жизни лукавые умствования, имеют место не только в биографиях отдельных личностей, но и в истории государства Российского.

Как известно, исторически реальная Православная церковь в России всегда была сторонницей монархической формы правления. Поддержка какой-то частью духовенства Временного правительства после отречения Николая II — это эпизод, как тогда казалось многим, междуцарствия, прекращённого Великой Октябрьской социалистической революцией, положившей начало достаточно продолжительной эпохе реального и мнимого строительства нового образа жизни. Поэтому более значимо то, с каким идейным багажом Церковь перевалила через рубеж 19 августа 1991 г. — когда государственный крах безбожного, но благонамеренного, СССР совпал с церковным праздником Преображения Господня, после чего Церковь, как и все прочие общественные течения, начала произносить разные слова о возрождении России.

Отношение Церкви к построению общества без угнетения меньшинством большинства на протяжении всей истории Советской власти было различным, но всегда вынужденным, а не проистекавшим из свободной воли иерархов; и тем более не проистекавшим из совести каждого из них, поскольку в Церкви существует своя “партийная дисциплина”, еще более строгая, чем партийная дисциплина КПСС, поскольку в этических системах, построенных так, что оглашения подавляются в них умолчаниями, соблюдение требований “партийной дисциплины” возможно только на основе подавления совести, объективно работающей на устранение конфликта оглашений и умолчаний.

К моменту падения царизма и Временного правительства Русская православная церковь не имела ясно выраженной социологической доктрины, которую можно было бы однозначно понять, благодаря отсутствию в ней объективного конфликта между её оглашениями и умолчаниями, и на основе которой возможно противостоять мракобесию марксизма. Будь к 1917 г. у церкви социологическая доктрина, обладающая названным качеством согласия оглашений и умолчаний, именно церковь смогла бы вобрать в себя народный большевизм и оставить наедине с марксистским очарованием только малочисленных интеллигентиков-книгочеев, безнадежно выживших из ума, утративших конкретность образного мышления, живущих в мире наваждений разного рода абстракций, под шаблоны которых они норовят подстричь жизнь [75].