— Служите, хорошенько, Миша, — произнёс князь Чавчавадзе, дружески хлопнув по плечу молодого подпоручика. — Помните, что наш старый друг, а ваш отец-герой честно послужил своей родине. Следуйте его примеру во всём, чтобы он мог гордиться вами.
— Постараюсь, князь! — горячо ответил юноша. Потом он подошёл к Джемалу и тихо шепнул:
— Проводи меня немного!
Ему хотелось проститься не на глазах начальства со своим другом.
Тот послушно вышел за ним из палатки.
Несколько человек казаков стояли неподалёку с осёдланными наготове лошадьми.
Это была охрана молодого Зарубина, без которой немыслимо было пускаться в горы.
Между ними, подле коня, навьюченного тюками, стояла высокая сутуловатая фигура старика-солдата с добрым, морщинистым лицом.
— Прощай, Потапыч! — произнёс своим гортанным голосом красавец Джемал, обращаясь к нему. — Не поминай лихом!
— Счастливо оставаться, ваше благородие! — сердечно отозвался тот. — Дай вам Бог, потому как я… По-божески скажу вам: больно мне вас жаль, ваше благородие… Обусурманитесь вы опять там в горах… А я… я вас век не забуду… Потому вот вы моего барина от Гасанкиной шашки выручили… Век за вас Бога молить стану!
Голос старика дрогнул и оборвался. Растроганный Джемал ласково обнял его.
— Ах вы русские! Души у вас драгоценные! — тихо прошептал он и, внезапно нахмурясь, чтобы скрыть охватившее его волнение, сказал:
— Ну, Михаил, прощай!
Друзья обнялись.
— Слушай, Миша, — после минутного молчания, когда они отошли в сторону от конвоя и дядьки, снова произнёс молодой офицер, — тебя я никогда не забуду… Ты так и знай: и тебя и твоих всегда, всегда буду помнить, клянусь тебе! До смерти буду помнить вас за то счастье, которое я нашёл в вашей семье. Помни, Зарубин, у тебя будет испытанный, преданный друг в горах… И если надо будет пожертвовать жизнью за тебя, не замедля исполню это!
— Спасибо, Джемал! — мог только произнести растроганным до глубины души голосом Миша. — Истинно говорю тебе: такого, как ты, сердечного, доброго, любящего ближних, я ещё не встречал, и подумать только — ты не христианин! — вырвалось у него пылко, помимо воли.
Если бы сумерки не сгустились так плотно, Зарубин мог бы увидеть яркий румянец, внезапно и густо окрасивший бледные щёки его друга. Мог бы заметить и то резкое движение, каким молодой татарин поднёс руку к груди.
— По условию отца, указанному русским, я не смею нарушить требований Корана, — тихо произнёс он, — не смею стать христианином, но… будь уверен и ты и сестра твоя, что я всей душой стремлюсь к вашей вере и от всего сердца ищу соединения с Иисусом Распятым. Отнеси это с моим прощальным приветом ей, когда ты снова её увидишь! — глухим, глубоко потрясённым голосом заключил молодой горец.
Миша бросился в объятия своего друга.
Потом он быстро вскочил на лошадь, подведённую ему одним из конвойных, ещё раз обернулся к товарищу и, дрожащим голосом крикнув: «Храни тебя Бог, Джемал!» — скрылся со своим крошечным отрядом в наступающих сумерках ночи.
— О, какой смешной, бритый мальчик! Я ещё никогда не видел такого… Почему он такой бритый, папа? Почему у тебя бритая голова, мальчик? Папа, откуда ты достал такого?
И маленький Миша Зарубин во всю величину своих синих глазёнок любопытно приковывается к смущённому лицу юного, черноглазого Джемала.
Тот в свою очередь смотрит в ласковое детское личико, слушает звонкий детский голос и ничего не понимает…
Этот бритый, черноглазый джигит — это он, Джемалэддин. Его только что привёз в Тифлис, в свою семью капитан Борис Владимирович Зарубин, и уже новые впечатления вихрем закружили маленького дикаря в их быстром круговороте. Ласковая дама с густой чёрной косой крепко обнимает его и, усадив на свои колени, говорит:
— Бедный крошка! Дорогой мой малютка!
Ему, джигиту, совестно сидеть на её коленях, но длинные косы ласковой дамы напоминают ему чёрные кудри его матери, а её нежный голос, странно похожий на голос Патимат, проникает прямо в душу. Дама ласково смотрит на него, в то время как добрый саиб рассказывает ей что-то…
