На этом фоне Патриарх продолжал уповать на кулуарные разговоры с государственным руководством. В практических вопросах вроде передачи церковного имущества и восстановления монастырей это обычно работало. В вопросах «стратегических» – например, об ограничении абортов – нет. Я написал Его Святейшеству записку о том, что нужно переходить от уговоров и компромиссов к «уличной», публичной деятельности с опорой на православную общественность и дружественные СМИ. Потом сказал об этом же на заседании нашего «правительства» – Высшего церковного совета. В ответ Патриарх дал понять, что существующая система церковно-государственного диалога оптимальна и он ее выстрадал всей жизнью. Советские страхи опять взяли верх.
В итоге Церковь все больше лишает себя общественной, народной, медийной поддержки, по привычке уповая на вечное «само рассосется» и на добрую волю чиновников – а она вечной не бывает, как и сами чиновники, и политические режимы. И значит, православные миряне должны в своей общественной деятельности брать на себя всю ответственность, навсегда отучив чиновников жаловаться на них… Патриарху, который никакого отношения к этой деятельности вообще иметь не должен, а уж тем более не должен пытаться ею руководить.
«Н
Первый премьер «новой» России наверняка со временем получит «несиюминутную» оценку истории. Пока же в обществе доминирует – и долго будет доминировать – негативное его восприятие. Егор Тимурович прекрасно понимал, как к нему относятся. И очень переживал. Последний раз я встретился с ним в 2009 году, за несколько недель до его кончины – летели одним самолетом в Вену, я подошел, предложил посидеть в Гринцинге, историческом квартале виноградников на окраине города. Договорились. Экс-премьер опоздал на полчаса, отказался от вина – главной гринцингской достопримечательности, – и мы повели неспешный разговор. Запланировали серию интеллектуальных посиделок на темы прошлого и будущего России. Выглядел главный реформатор девяностых очень плохо. Груз нравственной ответственности и всенародной нелюбви остался на нем до конца. Этот груз, думаю, и сократил его земные дни.
Впрочем, само наличие внутренней нравственной проблемы говорит о том, что это был честный и искренний человек – в отличие от массы более удачливых членов его правительства, которые, до сих пор находясь «на плаву» в России или на Западе, продолжают презрительно говорить о народе, за счет которого разбогатели и который, по большому счету, лишили достояния, накопленного веками или просто данного Богом.
Гайдар был искренним рыночным фундаменталистом. Он верил: достаточно разрушить советскую экономическую систему, убить нежизнеспособные предприятия, а жизнеспособным дать эффективного частного собственника – и «невидимая рука» закрутит экономику, а затем политическую жизнь. Сторонники Егора Тимуровича вовсю сыпали обещаниями, что народ через несколько лет будет жить, как на Западе. При этом первое «постперестроечное» правительство, при всех его ошибках, смогло избежать тотального коллапса экономики, а такая опасность несколько раз становилась реальной.
