— Хорошо, — спокойно ответила Люба. — Я не буду тебя выдавать.
Сима моргнула несколько раз: тон подруги ее озадачил.
— Ага… — запоздало кивнула она. — Значит, так. По химии — теория электролитической диссоциации. По литературе — сочинение «Любимый литературный герой». Что было! Все выбрали Корчагина. Каждый год Корчагин, можно скатать из старой тетради. Литераторша страшно разозлилась, стала всем назначать любимых героев, половине класса назначила, и герои кончились. Разделила по полгероя. А что делать? Нам с тобой Спартак…
Лестница была уже пуста, и коридор тоже опустел. Сима Пулемет (так прозвали ее) махнула рукой:
— Опоздаем!
В классе у карты митинговали. Спор был горяч до того, что поначалу нельзя было понять, о чем он и почему у карты. Искали Дивногорск. Города этого на школьной карте не значилось. Если бы Люба прислушалась, она поняла бы, какие случились перемены в классе и какая ждет ее новизна. Но она была далека. К ней подошел очень упитанный ученик в очках и хромовой куртке. Он сказал:
— Решили ехать после десятилетки на передовой рубеж. Всем классом. Имеются два предложения: с одной стороны — целина, с другой — Енисей.
У Любы отлегло.
— С одной и с другой стороны чего? — спросила она.
Ученик этот был староста. В сущности, он был хороший малый, как многие, и Люба была несправедлива к нему. Ее иронии он даже не уловил. Он заглянул ей в глаза. Будь Люба повнимательней, от нее не укрылась бы его нежность. Но она отвернулась и села за свою парту в крайнем ряду у окна.
Перед окном во дворе стоял клен. За ним сквозь голые ветви видна была река с наплавным мостом и новый город на той стороне. Любе нравилось ее место. Во время скучного урока сидеть на таком месте было лучше всего. Можно было не слушать учителя, а глядеть, как идут облака. Люба стала глядеть…
А староста между тем поскучал-поскучал для виду и опять подошел. Он был добрый парень.
— Иванова! — нарочито холодно сказал он. — Когда кончится твой индивидуализм? Пропускаешь занятия. Причин не объясняешь…
Люба сделала очень вежливое лицо.
— Ты знаешь, Генка, я все эти дни работала над собой. Я перевоспитывалась.
— Замечательно! — обрадовался руководящий Генка и тут только уловил насмешку. — Иванова! А ты не врешь?
Шум в классе не утихал. Проблема «целина — Енисей» решалась по способу Новгородского веча: кто кого перекричит. Любе мешали думать. За окном не было облаков. Небо висело тяжелое, дождь косо ударял в стекло. Хоть немножко бы солнца, хоть самую малость… Хорошо бы, Вера была жива, мать была бы здорова, Надя жила бы с ними. И все они вчетвером ходили бы окучивать картошку. Невозможно? Так для чего же тогда память хранит все? Даже мелочи, даже самые ничтожные черточки. Ах, Вера, Вера!
— Вера идет! — крикнул дозорный, который стоял в дверях.
— Граждане, кончай хурал! Литераторша идет!
— Вера Владимировна!
У Любы внутри как-то упало все. Совпадение: Заостровцеву, эту очкастую женщину, тоже зовут Верой. Конечно, чему же тут удивляться? Это известно давно. Но все-таки как странно!
— Вера идет!
— Вера идет!
Люба прежде времени встала за партой. На момент ей и впрямь показалось, что в класс вошла Вера — живая, не мертвая. Нарядная и румяная, она бросила на стол перчатки.
«Новость: свадьбы не будет. Я иду в монастырь…»
У Любы расширились глаза. С грохотом встал и сел класс.
— Иванова, почему ты стоишь?
Люба села и отвернулась к окну.
Глядя в окно, она стала думать о весне, которая скоро наступит, о персидской сирени. Сирень они посадили с Верой… Эх, Вера, Вера! Что ты наделала!
И опять Люба не видела класса, а видела свой дом. Помнится, она и Надежда стирали в тот день. Обе выпрямились над корытом, не понимая, как это можно: свадьбы не будет. И при чем тут монастырь?
«Ты, конечно, обязательно должна сморозить какую-нибудь чушь, — сказала Надежда. — Это известно. Может, скажешь что поумней? Ты откуда?»
«Я была на свидании…»
Помнится, Вера сказала это с таким выражением, будто свидание было тайное. Так сказала бы женщина озорная, неверная и прекрасная, как сто грехов.
«Ну?» — спросила Надежда.
Вера не ответила. Она подсела к Любе на кропать.
«Люба, ты мне скажи: я красивая?»
Были дни, когда Люба дивилась: неправдоподобно, чтобы в одном человеке было столько совершенств. Может, из привязанности к сестре Люба преувеличивала? Может быть. Только разве что-нибудь это объясняет? У Веры были красивые ноги. И руки ее были «белы рученьки», как в песне. А какой голос у нее был чудный! В нем всегда слышалась Любе радость. Была в Вере еще одна радость — тайная. «Запретная!» — со сладкой жутью думала иногда Люба, глядя в потемневшие ее глаза. Полюбить Веру должен был только очень сильный и очень умный человек — так хотела Люба. Иначе быть не могло.
«Ты красавица», — сказала Люба сестре.
Вера с грустью покачала головой.
«А он меня бросил. Из-за того, что в церковь хожу».
Надежда с размаху бросила в корыто ком белья.