Никки чаще всего оставалась равнодушной при виде страданий, но сейчас это ее задело. Она не отрывала глаз от лица женщины, стараясь не смотреть на ее обнаженное тело и то, что с ним сделали. Никки решительно не понимала, как этой женщине удавалось не издать ни стона, ни крика и как она способна еще говорить.
– Меня зовут Ханна. – Руки и ноги женщины были намертво прикручены к столу, так что шевелить она могла только головой. Она посмотрела Никки в глаза. – Ты убьешь меня? Пожалуйста…
– Да, Ханна. Обещаю. Быстро и безболезненно. Если ты расскажешь мне то, что я хочу узнать.
– Я не могу тебе ничего рассказать. – Ханна обмякла, понимая, что мучения продолжатся. – Не стану.
– Я только хочу узнать о тех временах, когда Ричард был пленником. Ты ведь знаешь, что он когда-то был пленником морд-сит?
– Конечно.
– Я хочу об этом знать.
– Зачем?
– Потому что хочу понять его.
Голова Ханны качалась из стороны в сторону. Она даже смогла улыбнуться.
– Никто из нас не понимает магистра Рала. Его мучили, но он… не стал мстить. Мы не понимаем его.
– Я тоже, но все же надеюсь понять. Меня зовут Никки. Я хочу, чтобы ты это знала. Я Никки, и избавлю тебя от страданий, Ханна. Расскажи мне. Пожалуйста. Мне необходимо знать. Ты знала ту женщину, что захватила Ричарда в плен? Ее имя?
Женщина некоторое время молчала, будто прикидывая, не может ли это как-то повредить магистру Ралу.
– Денна, – прошептала она наконец.
– Денна. Чтобы бежать, Ричард убил ее. Об этом он мне сам рассказал. Ты была знакома с Денной?
– Да.
– Я ведь не выпытываю у тебя военных тайн, верно?
Чуть поколебавшись, Ханна покачала головой.
– Итак, ты знала Денну. И с Ричардом ты была тогда знакома? Когда он был ее пленником? Ты знала, что он ее пленник?
– Мы все знали.
– Это почему?
– Магистр Рал… Прежний магистр Рал…
– Отец Ричарда.
– Да. Он хотел, чтобы именно Денна воспитывала Ричарда, чтобы он не колеблясь отвечал на любые вопросы Даркена Рала. Она была лучшей из нас.
– Хорошо. А теперь расскажи мне подробно. Все, что знаешь.
Ханна прерывисто вздохнула. Заговорила она не сразу.
– Я не предам его. Я привычна к тому, что со мной тут делают. Ты меня не обманешь. Я не предам магистра Рала ради того, чтобы избавиться от мучений. Не для того я столько вынесла, чтобы предать его сейчас.
– Я обещаю ничего не спрашивать о настоящем, о том, что касается войны. Ничего, что могло бы выдать его Джеганю.
– Если я расскажу тебе лишь о том, что было тогда, с Денной, и ничего о том, где он сейчас, не выдам никаких военных тайн, ты обещаешь, что положишь этому конец? Убьешь меня?
– Даю тебе слово, Ханна. Я не прошу тебя предать магистра Рала. Я знаю его и слишком сильно уважаю, чтобы просить тебя об этом. Все, что мне нужно, – это его понять. На то у меня личные причины. Прошлой зимой я была его наставницей, обучала его пользоваться волшебным даром. Мне необходимо его понять. Мне кажется, если я его пойму, то смогу быть ему полезной.
– И тогда ты мне поможешь? – На глаза Ханны навернулись слезы надежды. – Тогда ты убьешь меня?
Этой женщине уже больше не на что было рассчитывать, кроме быстрой смерти. Только это ей и осталось: надежда на быструю смерть как избавление от боли.
– Как только ты закончишь рассказ, я прекращу твои страдания, Ханна.
– Клянешься мне твоей надеждой на вечное пребывание в мире ином в свете Создателя?
Никки ощутила резкую волну боли, поднимавшуюся из самой глубины души. Сто семьдесят лет назад она не желала ничего, только помогать другим, и все же так и не смогла уйти от своей гнусной сути. Она – госпожа Смерть. Падшая женщина.
Она провела пальцем по нежной щеке Ханны. Женщины обменялись долгим понимающим взглядом.
– Обещаю, – прошептала Никки. – Быстро и безболезненно. Положу конец твоим мучениям.
Из глаз Ханны ручьем потекли слезы. Она едва заметно кивнула.
Надо полагать, поместье было величественным. Никки и раньше доводилось видеть подобное великолепие. Точнее – куда большее. Она прожила в роскоши почти сто семьдесят лет – среди монументальных колонн и анфилад роскошных залов, резного камня и инкрустированных панелей, пуховых перин и шелковых простыней, мягких ковров и богатых драпировок, серебряных и золотых орнаментов, разноцветных витражей с изображениями эпических сцен. Там сестры улыбались Никки, сияя глазами, и вели умные разговоры.
Пышность и расточительность значили для нее не больше, чем грязь на улицах, холодные влажные простыни на жесткой земле, убежища из фанеры под открытым небом в заплеванных узких грязных переулках. Обитавшие там люди никогда не улыбались ей, только смотрели ввалившимися глазами, как выпрашивающие корм голуби.
Какая-то часть ее жизни прошла среди роскоши, другая – среди отбросов. Одни люди были обречены жить в одном мире, другие – в другом, она же – в обоих.
