С а в е л и й (приближается, озабоченно изучает ногу. Словно не доверяя глазам, проводит рукой, поглаживает). Справные у тебя ноги, Лёля, хорошие. (Кричит.) Слышь, Петро? Ноги-то у Лёли опали, опухоли совсем нету!
Ч у п и к о в (зычно). Источник сильный! Один профессор приезжал с бородой, мылся в нем и пил, очень, сказал, помогло.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Я ночь спала крепко, и в сон клонит.
С а в е л и й. К здоровью, Лёля. Спи, значит. На поправку пошло. Приляг, приляг! (Ласково, убежденно.) А вечером в источник! До победы будем лечиться! (Укладывает ее, закрывает одеялом.) Вздремни. (Спускается. Тихо.) Можно отметить, Петро! Надо отметить! (Находит рубль в кармане.) Возьмем! Счастливый у тебя глаз, Петро! Пошли. Пошли скорее! (Возбужденно уводит его.)
Огни гаснут, тьма наступает, начинается плясовая. В Давше нешуточное событие. На берег выходят В о л о д я с баяном, Н е л я, О к с а н а, М а р и н а, Ч у п и к о в, К е х а. Последним — Ш е с т е р н и к о в. Бьют в ладоши, смеются, кричат: «Мюселькеев! Эй! Мюселькеев, давай!» И он выходит навстречу в пляске, пляшет неистово, бормочет благодарности, плачет и смеется вместе со всеми. В пляс с ним пускаются М а р и н а и О к с а н а. Женщины поют нескладухи под общий хохот: «Ноги Лёлины опали, я стою, смотрю, как пень. Буду гладить эти ноги, буду гладить целый день». «Ох ты, Лёля, моя Лёля, я любуюся тобой. Мы обмоем твои ноги в сорок градусов водой». Когда же все шумно покинут берег, Шестерников останется, поглядит на слегка освещенную кровать и отвернется. Е л е н а Н и к а н о р о в н а встанет с постели, начнет одеваться.
Ш е с т е р н и к о в (спокойно, в зал). Случилось это утром. В тот день холодный ветер с моря налетел, с рассвета до заката шел снег с дождем, в такие дни больные чувствуют себя неважно, но утром, когда Савелий ушел за жердями, она поправилась. Все-все подробности мне сообщила! (С улыбкой поворачивается, смотрит вверх.)
Е л е н а Н и к а н о р о в н а (одевшись, внезапно стала очень хороша. Из полутьмы начинает рассказывать Шестерникову). Савелий в лес ушел. Я сперва лежу, слышу, льет на дворе, утро сумеречное, как нынче. Потом мне будто кто-то приказал: вставай! Так прямо будто бы приказ: довольно, мол, вставай, здоровая! И мысль у меня такая: оденусь нарядно. А голова кружится. Юбку надела, отдыхаю, кофточку светленькую надела, отдыхаю. Туфельки, наверно, час искала. Мне их мама подарила, когда Павлик родился. Мои родные неподалеку тут, небось знаете места, в Курумкане. Ну вот, пошла на кухню в туфельках. Он там стоит. Он наглый. Голова у меня кружится, ноги слабые. Он говорит, мол, Савелий мой намного старше меня. (Ладонями поправляет свои густые русые волосы.) Туфелькам девятнадцать лет скоро. (Спускается в темноту.)
Ш е с т е р н и к о в (помолчав, в зал, печально). Сейчас все прояснится. Душа ее рвалась на кухню оглядеть хозяйство. Ей нравились ее кастрюли, чашки, блюдца, таз эмалированный, старая квашня для теста. Ей нравились степенность и порядок во всем. Порядка было мало в ее жизни.
Свет уходит на кухню. Шестерников — в тени. В кухне немая сцена. Елена Никаноровна переставляет чашку на столе с места на место. Занятие кажется нелепым. В глубине стоит К е х а. Бросив один короткий взгляд, она продолжает стоять спиной к нему, переставляя эту единственную чашку. Кеха молчит.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а (спокойно). Иль забыл, зачем пришел?
