Как степной колокольчик, невинный до трогательности и тесно окруженный строгими воспитателями-репьями, Наташа произрастала в Саратове, где, при средних своих способностях, сподобилась окончить английский факультет местного педвуза, приобретя мало тогда дефицитную специальность учительницы английского же чтения, поскольку говорить на этом языке там никто не умел, а школьники, не имея потребности читать парламентские речи вигов и тори в подлиннике, изучали в основном постановления Пленумов ЦК. Стыдливая, наивная и жестко взнузданная заботливыми родителями, имела Наташа все шансы провести свою учительскую жизнь в провинциальной дреме, изредка расцвечиваемой скандалами с неотвратимо пьющим мужем, поскольку других не бывает, в постылых заботах о парочке детей-шалопаев, накоплении дензнаков на покупку дубленки и нечастых пикниках на загаженных берегах великой русской реки. Молодецкий лейтенант, к которому саратовская учительница, как любой учительнице вообще положено, стремилась максимально плотно прильнуть всеми своими колокольчиковыми листиками-цветочками, три ночи подряд после свадьбы уговаривал ее снять, наконец, ночную рубашку, чтобы иметь возможность досыта потребить принадлежащее ему по праву, но так и не преуспел. Не сняла.
– Наташенька, солнышко, – требовал офицер, уткнувшись носом в манящую ямочку над ключицей, – давай снимем, а?
– Ну зачем, зачем, она же тебе не мешает, – отнекивалась новобрачная, познавшая уже первые прелести плотского греха и ничего особого в них не нашедшая.
– Да тебе она мешает, тебе. Все равно темно, не видно ничего, жалко тебе, что ли?
– Зачем тогда снимать, если ничего не видно, – такому ответу в логике не откажешь.
– Так давай свет включим и снимешь!
– Это проститутки только так бегают, при свете, – пуританство недавней невесты изумило лейтенанта на всю супружескую жизнь.
В дальнейшем узы телесной близости переросли в достаточно регулярное деловое сотрудничество – надо так надо, а не надо – ну и ладно, было б об чем говорить. Когда лейтенанта перевели служить в Москву, жену он с собой все-таки взял, – моральный облик отмечался в характеристиках отдельной строкой. Наташа родила детей, забот ей хватало, уже майор не испытывал трудностей в приискании себе дам, для которых ночнушка не являлась непременным атрибутом принятия перепихнина, а темперамент его жены тлел парой угольков под громадной кипой смолистых веток неведения, скудных жилищно-коммунальных обстоятельств и неизжитой стеснительности.
Служа в столице переводчицей, толмачила теперь москвичка несложные текстики, работала на совесть – трактовала по-своему только известные ей слова в незатруднительных сочетаниях и те, которые не лень и не долго было искать в толстых словарях, остальные пропускала. Проверяли за ней не всегда, вежливо ругали время от времени, Наташа горячо в таких случаях спорила, убежденная в правоте саратовской школы языкознания и моральном превосходстве над столичными снобами, каковыми она считала всех правильно произносящих слово «педераст» и знающих дорогу из Бирюлево в Текстильщики. Может, ничего и не случилось бы дальше в Наташиной тихой жизни особенного, не сотвори швейцарский концерн экологической катастрофы европейского масштаба. Что-то там у них прорвало, и могучая химическая дрянь надолго лишила рыбаков возможности извлекать судаков из Рейна.
Сдала майорская жена свой перевод про эту драму, заварила себе чаю в небольшой давно не отмывавшейся добела чашечке, достала котлетные бутербродики, уснащенные укропом с подоконной грядки, и приступила было к обсуждению с товарками всяческой злободневности. Тут и позвал ее начальник, молодой, вечно веселящийся над Наташиными ошибками (хам, хам!) и редкой ее неосведомленностью в других, кроме домашнего хозяйства, областях знаний.
– Наташа, прочитай, будь добра, что ты тут написала, в самом начале.
– А что?
– Да ничего, ты прочитай, прочитай.
Ух, как ненавистна была Наташе в этот переломный момент ее жизни отвратительная рожа с большим носом, блестящими очками, подозрительно не ухмылявшаяся. Но текст – точно простой, так что бояться было нечего.
– Сегодня в Женеве собрались министры по вопросу о поллюции в Рейн, – спокойно и твердо прочитала Наташа.
Рожа уткнулась было в стол, но воспряла и, явно сдерживая гоготание, вопросила:
– Наташа, а ты знаешь, что такое поллюция? – Из соседней через дверь комнатушки высунулись любопытные.
– Знаю, конечно. Это когда спускают…
Что и куда, Наташа сообщить не успела, – прервал хохот со взвизгами от восторга. Она недоуменно глядела в текст. Тут же ей был вручен энциклопедический словарь, загодя открытый на нужной странице. «Непроизвольное семяизвержение» – начала опять читать Наташа, бросила толстый том на стол, прижала к не утратившему еще миловидности лицу грубоватые руки и заплакала. Горько-горько. До такой степени с физиологией она была знакома. Ее утешали. Да и в самом деле, английское слово «pollution» имеет массу значений, всякий ошибиться может.
