— Ты со своими шуткуй. Ну?
— Монастырь еще хорошо, там рады будут — клад-то какой, в старцы можно — Жития читать, в церкви сейчас опять на старцев спрос, как что — к ним… Да что, да как… Конкуренция, правда, высокая. Мало, мало жаждущих жизни праведной, святоотческий пример надобен…
— Тебе бы в юроды.
— Надо будет — пойду. Ладно, пошутили. Так что?
— А вот что — в Добрыниху. Там поживу. И тебе — без хлопот. Так?
— Пожалуй, и так. Может…
— Нет.
— Хорошо. Прощай.
…На два почти десятка лет остался Петенька в Добрынихе. Его никто не трогал — велено было, а и он ни к кому не лез. Поначалу — долго — привыкал Петр Петрович к новому для себя житью, радовался перетеканью окружных рощ из лета темно-зеленого в разноцветную осень, потом — в черно-белую зиму, прораставшую все-таки нежно-салатовой рябью берез и сафьяновыми лопушками мать-мачехи по овражным уклонам. Только в лес не ходил, никогда, а так — жил и жил, телевизор даже смотрел время от времени. Потом привык и опять — жил и жил, чего не жить, — жизнь-то вечная. Так он думал, а может, и знал, Петенька. Иногда приходили в дом скорби сытые батюшки из ближнего храма Отрады и Утешения, гоняли чаек, а когда и закусывали с медицинскими начальниками, незаметненько так рваную разговорную тропку выводя на странности причудливые, кои ущербным от Бога свойственны, — а вот, мол, про Петрова вашего поговаривают… Да что вы, что вы, у нас такого сроду не было, — Ивановы вот, Сидоровы — интересуетесь? Да нет, это так, к слову, — прихожане толкуют… А-а, ну-ну, чаю вот еще не согреть ли? Или — наливочки смородинной?
Постепенно дичала в России жизнь, дичал парк вокруг сумасшедшего дома, дичали санитары и пациенты, и ветер, ветер, многие до того года казавшийся прирученным, одичал до частых бурь и ураганов даже; кормить в Добрынихе стали совсем плохо, почти никак, тоже — вонюче до дикости. Покатились по стране, сминая ее и перекручивая неразгрызаемыми узлами, вьюги людские и вихри нелюдей — знай подбирай раскиданное, под сполохи грозовых зарниц засевая
Приступил бы, наверное, голодать и Петенька, привыкший было к относительной сытости, — на кашах овсяных и манных он раздобрел без движения нужного, а слушать его мало было охотников, — своего бреда немерено. Но вот — всполошились как-то в Добрынихе, мыли, мели и мазали — а зачем? А вот зачем — по-Петенькину вышло, а как же. Привезли к умалишенным бывшецарскую дочь Галю, Галину Леонидовну — упокоиться на старости лет от алкоголизма и женской несытости. Да ведь разве вылечишь? Да и надо кому? Вот разве Петенька — тот стал ежеденно навещать распухшую старуху, толковали они подолгу, интересно так — каждый о своем, и обоим нравилось, тут и кормился Петр Петрович. И никто, кроме него, чуткого, не замечал, не видел, как приблизился, подполз к зданиям красного кирпича Лес. Не соснами рыжими, не дубами раскидистыми — нет, нет, нет… Чахлыми осиновыми перебежками, засадами ольховыми, липами да папоротниками, дикой ежевикой сладкой, лужами и болотцами — окружал… А Петенька-то знал, ведал да чуял: ото всего в мире бренном убежать можно и должно Духу Незримому, ото всего; от Церкви Божьей — просто: не соглашаться, и все тут; от Темноты власти гибельной — да вот хоть здесь, в Добрынихе, с придурками вровень, — не желай большего и на тебя небось не позарятся; ото всех людей еще проще — плюнь на них и плюй почаще, — им ведь так только и нравится, чтут. А от земли, от грязи гниющей, жизнь дающей и в себя вбирающей, ни плоти не убежать, ни духу — не оторваться, сколько ни воспаряй. Так уж тут все устроено. Такое место. Петеньке — с новой-то головой — просто хотелось быть. Увидев как-то в охранной будке неприметного дедка в разбитых валенках, мирно что-то льющего сторожу в стакашек из солдатской фляжки,
Ночь в середине августа черная, с росой холодной, с шорохами травными, дома в такую ночь вздыхают гулко перед зимой, — задрыгнешь, пожалуй, без телогреечки. Нужную эту одежу позаимствовал Петенька у кого-то из санитаров уснувших, — ему по сердцу была песня, которую истопник и электрик пели после бутылки спирта, выцыганенного у медсестер: «Бродяга к Байкалу подходит, рыбачию лодку берет…» Берет — и все тут. Правильный такой бродяга, решительный, «в тюрьме он за правду сидел». А что рыбак без лодки, ну что — рыбак… За правду же… Так уж тут все устроено. Такая страна, такое место. Душе Живой — не оторваться.
Притаившись в коридорчике за дверным косяком, Петр Петрович дождался, когда, поддетое небольшим ломиком, приоткрылось без хруста окошко, и двое в темной, резко пахнущей прокисшим потом и всякой дрянью одежде неслышно перевалили через подоконник. Двое пообыклись в помещении, постояли недвижно, слушая, пошли к двери. Петенька, из-за косяка не выходя, сказал негромко:
