Моим организмам, конечно, всегда лучше нравилось обретаться в странах полуденных, — тепло все-таки, винограды-финики, смоквы, кебабы, гаремы. Но издавна притягивала меня сокрытая в лесных бесконечностях труднопонимаемая прелесть нордических земель: полусонная пьянящая весна; прохладная с резким светом низкого солнца, вдохновляющая запахом свежего увядания (так бывает влекущей начавшая только стариться женщина) короткая осень; сладкое лето — грибки да ягодки, да громы несусветные в блистании мечей небесных. Зима вот только там — ну ее! Да ведь и главные исторические контроверсы — тоже Святой Земли намного севернее, а любопытства я, как ни странно, никогда не утрачивал. К тому же в середине века шестнадцатого от Христова Рождества обуяла меня гордыня не гордыня, усталость не усталость от вечно кому-нибудь подвластного состояния, — в общем, решил я стать царем. Царем, именно, — оттого царем, что короли западные уж больно в делах с герцогами-графами затруднены, а падишахи восточные, хоть и режут головы своим ханам да бекам бессчетно, но — тоже слишком регулярно то вострых ножиков на сон грядущий накушаются до изжоги, то кофейку с алмазной пылью сглотнут невзначай, приправленного ядом паучьим — для вкусу и верности. Царем, царем… А прохладу русскую зимнюю я заранее наладился потерпеть, — шуба кунья, небось, согреет. Кабы загодя к исходу знать, как мне мое царевничанье обойдется, не стал бы я дерзать, не стал бы, нет. Богу — Богово, кесарю — кесарево, а сын сапожника должен оставаться при своей колодке, — не ходить же рыбе посуху, не брести же иудею вокруг Каабы, и мне — не помышлять бы вдохновенно о бармах да ризах, да о шапке Мономаховой, да о троне, из зуба рыбьего источенном… Ну, что было — то было.
На Руси к тому времени поугомонилось несколько. Царь Иван Васильевич, прозванный англичанами Ужасным — Ivan the Terrible, хоть короли английские народу своего и поболее изводили, волею Божьей от яду княжеского таки помре. Вообще он, Иван IV, пользовался хорошим здоровьем, а супротив арсениума, мышьяка то есть, густо в мед питейный замешанного, словно в жмых, коим жеребцам перед продажей зубы драют, не попрешь. Однако ж допреж совсем не благоуханной кончины своей царь Иван успел русским баронам, пардон, боярам рога, хорошо заточенные, как у быков мурсийских на корриде гишпанской, поотшибать в количестве, обеспечившем царству внутреннее спокойствие, что и сообщило перспективу моим издалека предвкушающим наблюдениям. Насчет копыт и прочего, как на живодерне, Великий князь Московский тоже не стеснялся, — опричники хлеб не даром жрали, — совсем не всуе метла да голова собачья были их символами, — роды боярские да княжеские выметали начисто, а оставленных жить покусывали да трепали безжалостно по надобности и прихоти царской, — то и дело чьи-нибудь ножки босые над угольками багровыми пришкваривались (называлось — мозоли лечить), а уж голов отьятых на кольях вдоль рва у холма Боровицкого столько вялилось — как горшков на плетнях в селе каком-нибудь малороссийском.
И воссел на престоле русском последний Рюрик (хотя по сути последним был я) — царь Федор Иоаннович, духом светлый, да телом скорбный, — постился да молился, а деток Господь ему не судил. А правил всем при Федоре-то Годунов Борис, татарин хитромудрый, которого вся староордынская знать привечала и слушалась. Только Гедиминовичи да Рюриковичи — Голицыны и Долгорукие, и Шуйские, и Воротынские и иже с ними — точили слезу обидную и ножики засапожные затачивали до бритвенности. Довольно тихо было в Московии при Федоре, безмятежно, и христианство православное начало было от прежних скорбей утешаться.
По всем законам земли Русской и по крови царской наследником бездетного Федора долженствовал быть Димитрий, брат его. Когда воцаряли Федора Иоанновича, совет всех начальнейших российских вельмож решил удалить Димитрия в Углич с близкой его родней — Нагими, от соблазнов переворотных, от посягательств тронных, от весьма возможных неустройств. Сладко ли было в Угличе дальнем корочкой постной утробы потчевать? Мало кого отсутствие из стольного града делало счастливым, но Нагие — семейство слабое — гласно против утеснения не реагировали, так — зудели себе потихоньку, да надежду лелеяли на отрока подраставшего, посильно его пестуя. Вот на него, на Димитрия, и я уцелился, потому как привычным предощущением внял, что жить ему недолго осталось, неизбежно попытаются его Годунов сотоварищи извести, — кто от уже обретенной власти откажется за здорово живешь; подумаешь, наследник малолетний крови царской, — мало их, что ли, давлено да травлено, одним больше, одним меньше — кто вам считает? Самый это был для меня годящий вариант — обвыкнуть с младых ногтей, осмотреться в новой стране и потом — поцарствовать всласть на вполне, заметьте себе, законных основаниях.
