«Оксфорд и Кембридж — два очаровательных университетских города, многое сохранивших от своего средневекового облика». Вранье, и вы бы в этом убедились, поживи в Кембридже на Коронейшн-стрит, как довелось Виктории Мэри Аткинс. Университетская жизнь не имеет и не имела, когда Виктория появилась на свет, ничего общего с жизнью города, по крайней мере на таких улицах, как Коронейшн-стрит. И в непрерывном ряду стоящих по ее сторонам домиков из желтого кирпича, похожих один на другой как две капли воды, не было ничего от средневековья. Если, конечно, не считать средневековыми нищету, мрак и грязь.
Виктория была пятым ребенком в семье с девятью детьми; ей исполнилось одиннадцать, когда умер отец. Он был чернорабочим, и слез по нему никто не лил. Когда он работал, то получал в среднем двадцать один шиллинг в неделю; к тому же он пил. Он бил ремнем детей и жену, но Виктория на него за это не злилась: в конце концов, дети на то и дети, чтоб их пороли. Чуть-чуть наушничества и изворотливости нередко помогало подвести под ремень детей постарше, и тогда они расплачивались своими задницами за причиненные ей обиды; а то, что время от времени доставалось и собственным ягодицам, так дело того стоило. Нет, Виктория злилась на отца не из-за битья. Она не могла простить ему вечного голода, из-за которого выросла рахитичной и недокормленной; долгих позорных месяцев житья на пособие; еще худшего стыда за обноски, в которых ей приходилось ходить, и того, что когда-то давно — она была совсем маленькая и даже не помнила — он с ней сделал, после чего одна нога у нее стала чуть короче другой.
При всем том отец был не столь опасным врагом, как мать. Отец — тот хотя бы уходил порой на работу, а иной раз пребывал в пьяном благодушии и даже веселье. Мать же никогда не отлучалась из двух комнат, что назывались их домом, дольше, чем на пару минут, и вечно злилась. Отец «не замечал»; мать все замечала и, хуже того, если ты начинала дуться и не хотела отвечать, выворачивала тебе руку, пока ты не начинала вопить от боли.
Через два года после смерти отца Виктория закатила матери оплеуху, поцарапала щеку и повалила в ящик для угля. Она убедилась, что в свои тринадцать лет, видимо, не слабее матери и, уж конечно, сообразительней. Пока мать выбиралась из ящика, Виктория и не подумала удирать, сжав кулаки, часто дыша и немного труся, она осталась на завоеванных позициях. Когда же мать, вместо того чтобы на нее наброситься, принялась визжать: «Злая, злая девчонка!» — Виктория поняла, что одержала победу. Так она стала свободной. Время от времени кто-нибудь из старших братьев — их у нее было два — задавал ей взбучку, но не больше. Если хотелось, она могла днями пропадать на улицах, как собачонка.
Не считая, однако, мелкого воровства, которое, кстати, никто ей не возбранял, в Кембридже 1911 года маленькая безобразная девчонка едва ли могла попасть в большую беду. Она была грязной, ходила в тряпках, хромала, у нее были кривые передние зубы и жуткий трущобный акцент. Все знали про ее злобный норов, так что подружек у нее было раз-два и обчелся. Уличная вольница через год ей приелась, и, когда свободе пришел внезапный конец, Виктория не очень переживала, хотя и ныла из принципа.
Как-то утром в понедельник мать свалилась на лестнице. Ее увезла карета «скорой помощи», а детей предупредили, что они ее могут и не увидеть, она и вправду умерла в лазарете.
