Мама Александра Ивановна (урожденная Ушакова) свое детство провела в Ярославле, где ее отец, Иван Андреевич был дьяконом в довольно богатом приходе. Он получил законченное среднее образование в духовной семинарии и имел право на должность священника, но, обладая хорошим голосом, предпочел быть сперва дьяконом в губернском городе, а потом сделал ошибку, уступив настоянию своего отца, перейдя в Веретею и заняв его место. Здесь он, не находя себе достойной компании, опустился и стал часто прибегать к выпивке. Состарившись, он передал родовое место в женскую, дочернюю линию (сын Николай по физическому сложению и по мировоззрению не подходил для этой должности и к тому же был еще несовершеннолетним). Подыскали девушке жениха и выдали замуж. Фамилию Ушаковых в Веретее сменила фамилия Ширяевых. Старики, как полагается, отступили на задний план, скромно приютившись на кухне. Прожили они недолго: старик лет шесть, старуха — лет восемь. Когда бабушка умерла, у мамы было уже трое нас, детей.
В Веретее после смерти родителей, мама должна была чувствовать себя одинокой до самого того времени, когда, наконец, подросли старшие дети. Но общение с нами и тут было непродолжительно, только на коротких каникулах, но тогда, с нашим приездом, у нее усложнялись заботы и хлопоты, да и нам приходилось волей-неволей то ходить «по приходу» вместе с попами, то работать на поле. Только с тех пор, когда брат Федор поселился в Веретее в качестве учителя, у мамы нашелся наконец подходящий напарник, друг и советник. В период же нашего детства она находила поддержку только у брата, Н.И.Ушакова. Правда, у нее были подруги в нашем же селе, но одна из них, став попадьею, возомнила о себе и считала унизительным для себя дружбу с дьяконицей (впрочем, для мамы она была глупа), а две другие подруги, выйдя замуж за дьячков, полуграмотные и задавленные хозяйством и семьей, ничем не отличались от деревенских баб.
Насколько несходна была наша (я бы сказал ушаковская) атмосфера с дмитровскою (в Дмитриевском жил мой дед) — ширяевскою, можно судить по двум следующим эпизодам, о которых мне, уже взрослому и женатому, рассказала мама.
Эпизод первый. Молодожены (отец и мать) поехали в Дмитриевское с первым визитом. Все шло в начале, как полагается, «как у людей». Но свекру и свекрови очень не понравилось, что мама называет мужа уменьшительным именем — «Геня». И свекор прочел маме внушительную нотацию:
— Ты, Александра Ивановна, должна помнить, что твой муж — мой сын. Какой он тебе «Геня»? Он — Геннадий Иванович… И ты этот свой либерализм брось.
— И вот, — с горькой усмешкой прибавила мне мама, — с тех пор я всю жизнь звала папу Геннадием Ивановичем. Противно стало…
Другой инцидент. Свекор и свекровь приехали в Веретею с ответным визитом — посмотреть, как тут новобрачные и как хозяйничает молодуха. Приехали чинные, благообразные, важные и чванные. Вечер. Собрались гости, — весь веретейский beau-mond. Чай, выпивка, закуска. Развеселились гости, развеселился и подвыпивший Иван Андреевич и, забыв все приличия, разговорился со свахой, матерью зятя, в шутливом тоне: в ответ на какую-то ее фразу, он дружески хлопнул ее по плечу и заговорил:
— Тьфу ты, старая…
Именитая гостья вспылила:
— Как ты меня смеешь называть? Забыл, должно быть, кто ты и кто я? Иван Клементович! Слышишь, на твою жену плюют! И это где? В доме сына. Что ж, сынок, спасибо и на том… Нет, нам здесь не место. Поедем домой! (до дома было верст 80). Нужно себе представить, как опешил от такого оборота дела бедный Иван Андреевич.
— Что ты, что ты, милая моя? Да ведь я шутя, любя…
Но страсти разгорелись. За поруганную гостью вступился ее муж, а затем, под влиянием винных паров, — и сын, Геннадий Иванович.
Получился целый скандал. Иван Андреевич вынужден был ретироваться в кухню, где забрался на печку. Но мститель в лице Геннадия Ивановича последовал за ним на печку и там произошел суд скорый, но немилостивый. Утром бабушка (мамина мать) подметая кухню, указала дочери на валявшиеся на полу седые волосы:
— Это, Саша, из бороды твоего отца…
Трудно было маме, большой идеалистке, с детских лет выросшей в атмосфере ласки и любви, свыкнуться с новой родней и с мужем, культурные потребности которых сводились к минимуму, а ссоры и раздоры были делом обычным.
Ну, начали браниться, как….., — бывало, вырвется у нее замечание, когда мы, дети, почему-нибудь поссоримся между собою. Не вынося ссор, она обычно прекращала такие наши столкновения фразой:
— Кто из вас умнее, то перестанет первый.
Просто, а желаемый эффект достигается сразу. В этом отношении лучше всяких слов и увещаний действовал, конечно, личный пример мамы, которая в обращении не только с нами, но и со всеми вообще никогда не повышала голоса и ни об одном человеке не отзывалась дурно. Вероятно, первые годы супружеской жизни, когда маме было особенно трудно, у нее выработалась известная замкнутость, за что среди мужниной родни она и прослыла гордячкой.
