В каждом слове, в каждой строке – огромная, длиною в столетие, русская эпоха. Она уже прожита всеми жившими тогда – и мною в том числе. Лучшие из соотечественников – великие, талантливые, выдающиеся личности – известны всему миру. А мой отец, моя мать? Они тоже великие: они захотели остаться жить на страшных росстанях человеческого бытия, и сегодня я могу взять в руки эту, например, справку-благодарность от 10 июля 1945 года и прочесть: «Выдана майору ветслужбы Бойко Михаилу Кондратьевичу в том, что он является участником боев в марте 1944 года за овладение городом Николаев в составе войск 6-й армии. Приказом Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища И. В. Сталина от 28 марта 1944 года всему личному составу войск за отличные боевые действия объявлена благодарность». Таких справок у отца четыре.
А мамина судьба? Я упрямо продолжаю цитировать документы, на этот раз автобиографию Валентины Андреевны Седенко-Бойко: «Родилась в селе Быково Сталинградской области 1 ноября 1919 года в крестьянской семье. После смерти отца в том же году семья стала батрачить. В 1931 году переехали в Сталинград, я окончила десятилетку и Сталинградский медицинский институт. Мобилизована в Красную Армию 2 февраля 1943 года, закончила войну в звании капитана медицинской службы в апреле 1946 года, вышла замуж за Бойко Михаила Кондратьевича и находилась с ним в Румынии до его демобилизации. На родину вернулись в феврале 1947 года. Дочь Татьяна родилась уже в Советском Союзе 15 июня 1947 года, сын Виктор – 19 мая 1949 года. Работала в Сталинграде в госпитале для военнопленных, в сталинградских больницах. Награждена орденом Красной Звезды».
И еще один документ – пожелтевший от времени чистый лист бумаги со штампом полевой почты № 93790 в верхнем левом углу, с гербовой печатью на месте, где обычно ставится подпись. Бланк похоронного извещения. Повторяю: на листе – никакого текста. Почему мама так долго хранила этот листок? Подлинник войны? Бумага хорошего качества, она даже сохранила блеск. На месте даты только это:__________194__г. Бумага терпит этот прочерк не одно десятилетие. Терпели военный прочерк в своих судьбах и миллионы людей, еще как терпели… И нам велели.
Я уже говорила, что мы жили неподалеку от дар-горского кладбища. Похоронные процессии тянулись со всей Дар-Горы, и через дыры в заборе мы, дети, наблюдали, как проплывали мимо нашего дома венки, портреты, цветы, ордена на подушечках, крышка от гроба, а потом и сам гроб, и все это под звуки оркестра, сердце так и замирало. Гроб несли на руках, на полотенцах, время от времени останавливаясь, ставили гроб на табуретки, отдыхали от тяжкой ноши…
Тогда еще не привилась современная негожая привычка провожать покойников на машинах и автобусах, хоронили по-старинному, пеша, и по дороге даже незнакомые люди могли присоединиться к похоронным проводам. Мы тоже незаметно встраивались в этот печальный ход… Вот и кладбище.
Звучали прощальные речи, целовали усопшего в лоб – прощались. На лбу покойника белел бумажный венчик священный, священник взмахивал кадилом и пел, пел, пока закрывали и забивали гроб, пока опускали его в подземелье, пока все бросали вниз землю и цветы, пока насыпали могильный холм и ставили деревянный крест. Хоронили и по-другому, без священника, и тогда все время играл оркестр, а на могиле устанавливали железный памятник.
Сердце падало, когда забивали гроб, опускали его вниз, на сырое земное дно, откуда уже нет возврата. Я со страхом представляла, как человек остается лежать там, в земле, один, как ему холодно… Не понимала смерти. Или не принимала ее моя неиспорченная детскость? Видимо, безусловное знание бессмертия души, данное Господом каждому, и подсказывало мне уже тогда, почти во младенчестве: смерти нет.
