Я не ответил. Мое внимание привлекло нечто другое, нечто необычное. Я выглянул наружу: земля внезапно оказалась… слишком далеко внизу. Если бы я сейчас спрыгнул, то сломал бы себе ногу. Возможно ли это?
Вместо неподвижного воздуха вокруг себя я ощущал, как мои щеки овевает ветер Зиммерингер Хайде, словно они сами стали маленькими дрожащими кораблями. Меня обуяла безумная необъяснимая уверенность: под Летающим кораблем находилась жуткая волна, нечто вроде сильного вулкана, извергающего ввысь стрелы, и мы оказались прямо над ним.
– Что здесь происходит, Симонис? – наконец обернулся я к нему, смутно подозревая, что нам обоим пришла в голову одна и та же совершенно безрассудная идея.
Теперь смешалось все: ощущение бушующего вулкана под ногами; наши щеки, которые, казалось, что-то тащит назад; уносящаяся вниз земля. Мое сердце забилось быстрее, и я вспомнил сон, приснившийся мне несколько дней назад, в котором меня сожрал Мустафа и где случилось именно то, за чем я сейчас беспомощно наблюдал: Летающий корабль поднимался в воздух.
Как объясню я однажды своим внукам те мгновения? Правда, одно ощущение было совершенно отчетливым: казалось, что законы природы решили выполнить наше желание относительно Золотого яблока, и жуткая древняя сила, способная сдвинуть с места весь мир, стала поднимать Летающий корабль все выше и выше, все выше и выше. Мой малыш смотрел на нас снизу, ничего не понимая: возможно ли, чтобы его папа взлетел в небо?
– Симонис, я… я уже однажды чувствовал, как дрожит подо мной корабль, когда был здесь в первый раз, убегая от Мустафы, однако не захотел поверить в это! – крикнул я своему помощнику, словно эти слова могли объяснить случившееся чудо.
Пока мы взлетали, лоджия Места Без Имени, казалось, провалилась под нами, однако это мы поднимались, и теперь мой малыш смеялся, кричал и плакал одновременно. Несколько раз вскрикнув от ужаса, замолчал Симонис. Я смотрел вниз, оценивая вероятность смерти при падении, которое вскоре ожидало нас, и молился.
Но мы не упали. Словно молодая пчела, возжелавшая меда, мы поднимались вверх; мы уже достигли двойной высоты террасы на крыше Нойгебау и полагали, что выше нас ничего уже нет, мы выше холмов, выше гор, быть может, даже выше облаков. Дерево старого судна скрипело под нашими ногами, легко и сухо, будто кости каракатицы, у меня начала кружиться голова, от удивления и страха сдавило горло. Я сложил руки в молитве, ибо
– Господин мастер, мы… мы летим! Словно птица, нет, словно ангел, – наконец приглушенным голосом воскликнул Симонис, непрестанно крестясь.
В то время как ветер хлестал мои волосы, я поражался виду бесконечного леса Зиммерингер Хайде и тому, как словно на чертеже архитектора вдали появились очертания предместья Виден, Дунай, Леопольдинзель, даже Йозефштадт с его невидимыми жителями. Я ликовал и плакал одновременно от страха и безумия – должно быть, такое же состояние охватывает человека высоко в горах, где воздух слишком разрежен.
Между молитвами я бормотал те известные строки из божественного поэта, в которых речь идет о магическом воздушном корабле: я делал это ради Клоридии и наших детей. И, наблюдав за тем, как сады Места Без Имени становятся маленькими, словно грядки, башни сжимаются в детские кубики, большие пруды высыхают и превращаются в жалкие лужицы, а львы Фроша становятся подобны мышам, я молил поэта о защите и негромко декламировал:
А затем я увидел, как облака уносятся вниз, и мне, как отцу Данте, захотелось, чтобы моя супруга и дети были со мной, и мы могли навеки остаться здесь…
– Смотрите, господин мастер, вы только посмотрите на город!
Город императора, его защитные сооружения, защитные башни и колокольни, фиала собора Святого Стефана – далее издалека создавалось впечатление, что все падает ниц и превращается в наших рабов. Симонис был белее мела, казалось, он мечется между желанием выглянуть за борт, чтобы осмотреть панораму, и инстинктивной потребностью сесть посредине судна, чтобы не выпасть. Внезапно корабль перестал подниматься вверх.