А как же, с другой стороны, не подозревать всех? Мы бродили в совершенных потемках. В прошлом если я вместе с аббатом Мелани шел неверными путями, то рано или поздно открывался другой путь, который вел к истине. Однако на этот раз мы, оставив первую, обманчивую тропу, оказались в крайне запутанных зарослях предположений, где все менялось и в конце концов превращалось в противоположное. Все были подозрительными: сначала Атто и Кицебер, затем Пеничек и даже Симонис, не говоря уже об Угонио и Орсини, отношения которых еще следовало прояснить. Все остальные были мертвы: Данило Данилович, Христо Хаджи-Танев, Драгомир Популеску, Коломан Супан и оба загадочных повешенных из записки Угонио. Все, кроме Опалинского. Может быть, его тоже следует подозревать? Какова бы ни была правда, вопрос оставался тот же самый: почему были убиты студенты?
В тени болезни, постигшей императора (и великого дофина), было слишком много убитых, слишком много возможных виновников и никакой истины.
Среди подозреваемых не хватало только нас с Клоридией: кто знает, так ли это…
При этой мысли, какой бы безумной она ни была, у меня перехватило дыхание от изумления. Серия убийств началась, как только товарищи Симониса приступили к поискам информации о Золотом яблоке. А потом мы поняли, что эти поиски не имели ничего общего с убийствами.
Единственным связующим звеном, значит, были именно мы, точнее, я, и об этом я тоже уже думал, но лишь теперь сложил вместе два и два: я был единственным наиболее вероятным подозреваемым. Именно после знакомства со мной эти несчастные студенты были убиты.
И не только это: их всегда убивали именно тогда, когда у них была назначена встреча со мной и Симонисом или если мы их искали. Правда, всякий раз, когда мы обнаруживали труп, грек был рядом со мной. Но он уже давно знал своих товарищей; это он представил их мне и даже предложил поручить им исследования. Почему же ему могла понадобиться их смерть именно сейчас?
Атто был прав. Если ты ищешь виновного, сказал он несколько дней назад, то посмотри в зеркало: все, кто договаривается встретиться с тобой, умирают.
Теперь ко мне должен был прийти Угонио, но он все еще не появлялся. Все, кто договаривается со мной о встрече, умирают…
Подобно своре запыхавшихся гончих, преследующих лису, оркестр с трудом, используя всю силу извилистых колоратур, настигал сопрано. В продолжение действия оратории теперь свою арию исполняла мать Алексия, высказывая горестное возмущение жестокой судьбой. Для нее хормейстер создала восхитительное здание гибких вокализов, которые своими извивами лучше всякой картины и какой бы то ни было поэмы могли объяснить, как велик был праведный гнев огорченной матери по поводу неудавшейся свадьбы сына:
Пока эти яростные слова звучали под куполом императорской капеллы, мое сердце и сердце сопровождающих меня были наполнены такой же яростью.
Угонио не появился. Три часа прождали мы его. Было ясної что с ним что-то случилось. Осквернитель святынь, который так страстно просил меня хранить его ключи до возвращения, никогда не пропускал встречу по своей инициативе. Опасаясь худшего, я отправился на репетицию «Святого Алексия». Какие загадочные отношения связывали Гаэтано Орсини с Угонио? Какая мрачная угроза еще должна была открыться нам? Какая новая трагедия ждала нас после ужасной смерти Данило, Христо, Популеску и Коломана Супана?