– Ну, в руках подержать. Было бы слишком хорошо, если бы мои несчастные глаза могли действительно увидеть бумагу!
Я вынул из кармана несколько потрепанный листок, протянул аббату, и тот развернул его. Мне показалось, что он пытается разглядеть содержимое в свете свечи, стоявшей на столике возле его кресла. Однако едва Клоридия увидела, что сделали наши эксперименты под руководством небольшого справочника доктора Абелия с несчастным клочком бумаги, она отняла у него записку.
– Боже мой! И что теперь? Я не могу вернуть листок в таком состоянии!
– Ну, если его немного обрезать по краям и прогладить… – пробормотал я.
Положив бумагу в карман своего передника, Клоридия словно фурия вылетела из покоев Атто и оставила нас, не сказав ни слова.
В этот миг вошла сестра кладовщица с ужином для Атто и по-прежнему лежащего в постели Доменико. Атто не хотел выходить из своей комнаты: мы ждали Угонио. А он опаздывал.
Под предлогом того, что не хочу мешать дяде и племяннику ужинать, я отправился к Клоридии, в наши комнаты. Мы жили в нескольких шагах друг от друга: если мы понадобимся Атто, он велит позвать нас.
Я застал Клоридию за тем, что она с величайшей осторожностью обрезала обуглившиеся края листочка. Затем она собиралась прогладить бумагу, которая из-за испытания водой пошла волнами.
Аббат Мелани сообщил ей, что утром случилось с Угонио, поведала мне Клоридия, занимаясь бумагой. Голова, которая так срочно нужна была дервишу Кицеберу, оказалась высохшей головой Кара-Мустафы, а не молодой живой головой его императорского величества. Рассказал он ей и о договоренности осквернителя святынь с Гаэтано Орсини, которая каким-то образом была связана с не указанными точно двумя повешенными. Теперь, когда мы остались одни, я поведал ей, что случилось сегодня утром, после того как она принесла нам листовку с известием о том, что, вероятнее всего, великий дофин заболел оспой: о признании Атто и обо всем остальном, что я узнал от него, включая зависть Евгения к его императорскому величеству. Когда я перешел к потрясающим разоблачениям интимных пристрастий его светлости, моя сладкая женушка оказалась менее удивленной, чем я ожидал; она даже сделала несколько двусмысленных замечаний, которые я повторить здесь не в состоянии.
– Н-да, – наконец скептично произнесла она, – как бы плохо мы ни думали о Савойском, знаешь, что я скажу тебе? Я не считаю возможным, что он желает смерти императора. То, что он – продувная бестия, я подозревала уже давно, – с улыбкой заключила она. – Спорим, именно он поселил Пальфи здесь, на Химмельпфортгассе, почти напротив своего дворца.
– Гаэтано Орсини говорил, что это сделал сам император из-за близости к монастырю, где живет Камилла.
– Ну, может быть, они оба. В любом случае я не стала бы доверять Орсини, пока Угонио не объяснит тебе, какого рода отношения их связывают. Кстати, который час? Разве он не должен был прийти сюда в пять?
Было шесть часов; осквернитель святынь заставлял себя ждать. А Клоридии опаздывать было нельзя: наступил момент вернуть листок с посланием аги. Она попросила меня присмотреть за аббатом Мелани и покинула комнату, чтобы отправиться во дворец принца Евгения.
Вскоре Симонис с малышом вернулись из трактира, где ужинали. Слова Клоридии по поводу Орсини натолкнули меня на мысль: я послал обоих на Хафнерштайг. Они должны были постучаться к Антону де Росси. Бывший почетный камергер кардинала Коллонича просил Гаэтано Орсини поручить мне ремонт его дымохода. Я ждал Угонио и не мог уйти, однако Симонис сам должен был суметь навести справки о молодом кастрате.
Отпустив подмастерья и сына с соответствующими инструкциями, я только собрался было устроиться в кресле, как из-за пояса у меня выскользнул справочник доктора Абелия.
Я поднял его, и взгляд мой упал на открывшуюся страницу. Это была не та часть, которую мы читали в поисках секретов послания аги. Страницы были густо усеяны пометками на полях; я узнал трудно поддающийся расшифровке почерк Симониса. К сожалению, заметки ко всему прочему были написаны прописью, которая римлянам напоминает скорее арабскую вязь. Заинтересовавшись, я бросил взгляд на абзацы, которым, очевидно, уделил наибольшее внимание мой подмастерье:
