Легче уезжали из мест ссылки одинокие. А семьи, тем более смешанные, не спешили двинуться с места. Ясное дело, что в Латвии родня будет допытываться у Аустры: кто этот русский? Может быть, бывший охранник, вертухай? Зачем ты его сюда притащила? Как объяснить, что Павел вертухаем не был, что выжила она благодаря ему, и дочку родила, можно сказать, из благодарности. Аустра вздыхала по ночам, но днём предпочитала ни о чём не говорить. Стала молчать ещё больше. Наконец Павел не выдержал: если хочешь уезжать – уезжай, а я с Ингой здесь останусь. Посмотришь, как там. Если хорошо – мы приедем. Аустра так и сделала.
Инга переехала в Ригу, когда ей было одиннадцать лет. Город её поразил, она ничего похожего в своей жизни не видела. Высокие соборы со шпилями, старинные дома с балконами и лепными украшениями, извилистые улицы, выложенные брусчаткой. Это была ожившая сказка, такая, о которой она читала только в книгах, и по которой она теперь могла ходить часами. Правда, сами они жили в двухэтажном деревянном доме с печным отоплением, обшитом унылым зелёным тёсом. Они жили на улице Авоту, и мать ей объяснила, что по-русски это значит родник, ключ, и что в самом слове слышится вкус воды. Инга, повторяя это слово, и в самом деле чувствовала на кончике языка прохладную влажность. Здесь Аустра старалась говорить с Ингой по-латышски, особенно когда они вместе ходили по улице, заходили в магазины. Как будто она боялась, что могут подумать, будто Инга не её дочь. Инга понимала язык, но отвечала по-русски. Полгода она по желанию матери ходила в латышскую школу, но когда учитель сказал, что оставит её на второй год, Павел на следующий день взял её за руку и отвёл в русскую школу.
Весной, когда на газонах распускались цветы и оживали деревья, Инга любила приходить в парк Кронвальда. Ей казалось, что даже зелень здесь совсем не такая как в Сибири, – яркая, сочная, по-настоящему зелёная. Через парк она шла к Театру Драмы и долго стояла перед ним, разглядывая афиши. Ей хотелось представить, какая удивительная жизнь таится в этом большом, красивом здании, и какие люди, не похожие на всех остальных, обычных здесь работают. Когда кто-нибудь выходил из подъезда с надписью «Служебный вход», Инга долго шла следом и старалась запомнить, как этот человек одет, какая у него походка и какими духами или одеколоном от него пахнет. Ей казалось, что даже руку, чтобы поправить шляпу или воротник пальто этот человек поднимает каким-то необыкновенно красивым, артистичным жестом. На свой день рождения она попросила отца сводить её в театр. Аустра с ними не пошла, считая это пустой забавой. Незачем смотреть на чужую выдуманную жизнь, когда в своей хватает нерешённых дел.
В фойе Инга разглядывала красивых, нарядных людей, которые чувствовали себя здесь естественно и непринуждённо. Они с отцом, стараясь никому не мешать, ходили вдоль стен и смотрели на фотографии артистов. С портретов на них глядели серьёзные, значительные лица. В зрительном зале Инга прижмуривалась, наслаждаясь игрой света в хрустальных люстрах, и осторожно гладила рукой бархат лож. А когда поднялся занавес, она полностью забыла о самой себе. Всё её существо было там, на сцене.
Инга перестала завтракать в школе, откладывая деньги на театр. Утром, незаметно от матери, хватала с тарелки кусок хлеба, чтобы съесть его не переменке. В школе нашлись подружки, с которыми она бегала в театр Яниса Райниса на утренние спектакли, когда билеты были дешевле, чтобы посмотреть на любимых киноактёров – Вию Артмане и Эдуарда Павулса. Фильмы с ними она знала наизусть, а здесь на сцене эти актёры играли совсем других людей, не похожих на киношных героев. Инга поражалась тому, что человек может так меняться и жить на сцене совсем другой жизнью, совсем не такой, какая у него сейчас и какая была в других спектаклях. Что он может прожить столько самых разных жизней, сколько ролей сыграет. Ей тоже хотелось изменить свою жизнь. Мать сердилась, что она тратит деньги на развлечения, вместо того, чтобы откладывать на приличную обувь и платье, – даже в театр она ходила в школьной форме. Отец потихоньку совал ей в руку рубль или три рубля. Он понимал, что дочке нужна другая судьба, – не та, которую она получила, родившись в ссылке.
В старших классах Инга стала ходить в театральную студию при Театре юного зрителя. Она уже знала, что хочет быть актрисой. В студии хвалили её умение декламировать стихи, хорошо поставленный голос. Она понимала, как много ей дали занятия в канском доме пионеров. Мать не одобряла её желания стать актрисой. И хотя Инга очень полюбили Ригу, и считала её своим родным городом, но чтобы ощутить настоящую свободу и самостоятельность, ей нужно было отсюда уехать.
