В хоре Витя чувствовал себя на своём месте. Там он во всех отношениях по-настоящему дышал полной грудью. Когда его голос сливался с другими голосами, и вместе с ними устремлялся куда-то далеко, за пределы хорового зала, жизнь представлялась ему такой же возвышенной и гармоничной как музыка. Ему казалось, что в это время он сам становился звуком и плавно возносился в высокое пронзительно синее небо. Чистый голос и природный слух достались ему от матери. Они с матерью, оставшись дома вдвоём, часто пели на два голоса. И это было так естественно и легко, словно они вели доверительный разговор. В хоре Витя быстро попал в число солистов. Коллективы Дворца пионеров часто приглашали участвовать в праздничных концертах, и Витя самозабвенно выпевал, подражая Сергею Яковлевичу Лемешеву: «Вижу чудное приволье, вижу нивы и поля. Это русское раздолье, это родина моя». Местные чиновники после концерта непременно хвалили солиста, трясли его руку и даже гладили по голове. Витя мечтал стать таким же знаменитым певцом как Лемешев. И когда по телевизору показывали спектакли с участием Сергея Яковлевича, Витя вместе с ним пел арии герцога из «Риголетто» и Ленского из «Онегина». В такие минуты ему казалось, что это он стоит на сцене Большого театра, что перед ним распростёрся огромный зал, очарованный его голосом.
Последние годы из-за мутации голоса он начал прогуливать занятия в хоре, и детская мечта стать вторым Лемешевым таяла с удручающей быстротой. Голос ему не подчинялся, связки издавали непривычные звуки, и сольные партии ему уже не доверяли. Руководитель хора Фёдор Емельянович понимал состояние мальчишек в этом возрасте и за прогулы не отчитывал. Но совсем отлынивать от занятий не рекомендовал. Если вредно напрягать голос, то хотя бы слушай, учись голосоведению, развивай гармонический слух.
И даже в этот тяжёлый период с выбором профессии у Виктора не было сомнений. Он знал, чем будет заниматься. Если мутация голоса преподнесёт нежелательные сюрпризы, то можно стать дирижёром-хоровиком, или изучать теорию музыки. И всё же эти полтора-два года неизвестности были довольно нервными и мрачными. Как бы Витя не убеждал себя в том, что музыка не ограничивается сольным пением, страх, что самые сокровенные мечты могут рухнуть, сильно отравлял ему жизнь. Чтобы как-то приглушить свои сомнения, он ставил пластинки Марио Дель Монако, Тито Гобби, Паваротти, Доминго. Их голоса поддерживали его мечту и на какое-то время отгоняли неуверенность в своём будущем. В последний год перед выпуском из школы, когда гормональная ломка более-менее утряслась и стали заметно пробиваться усы, Фёдор Емельянович индивидуально позанимался с Виктором и подготовил с ним программу для поступления в музучилище. Голос уже почти выровнялся и обещал стать тёплым, мягким баритоном.
Музучилище для Виктора стало абсолютным, ничем не замутнённым счастьем. Даже бывшие одноклассники, окликавшие его на улице по фамилии Краснов, ненадолго портили ему настроение. Он был уже другим, – взрослым, красивым парнем, со стипендией и со своими хоть и маленькими карманными деньгами. Весёлые симпатичные девушки, непринуждённая болтовня, лёгкое кокетство, ни к чему не обязывающий флирт ещё больше усиливали радость от музыкальных занятий. С гармонией и сольфеджио, благодаря хорошему слуху, у него не было никаких проблем. Но после второго курса отвертеться от пристального внимания военкомата Виктору всё же не удалось, и он год прослужил в армии. В сущности, армией это назвать было нельзя, поскольку он, как и многие музыканты, проходил службу в Краснознамённом ансамбле песни и пляски. Этот год много дал Виктору. Голос окреп, появилась привычка к сцене, а постоянные гастроли расширили представление о мире. Сразу же после окончания этой «службы» Виктор поступил в консерваторию. При поступлении «армейское» прошлое существенно добавило ему баллы. Как бы то ни было, в военном билете он уже числился Красовским и мысленно представлял свою фамилию, напечатанную крупными буквами на афише.
